Роберт Д. Каплан / Балканские призраки. Пронзительное путешествие сквозь историю
13.02.2017, 20:12
Балканы, что по-турецки означает «горы», протянулись от Дуная до Дарданелл, от Истрии до Стамбула, и этот термин имеет отношение к некоторым территориям Венгрии, Румынии, Югославии, Албании, Болгарии, Греции, а также части Турции, хотя ни венгры, ни греки не приветствуют своего включения в этот регион. Это веселый, жизнерадостный полуостров, населенный жизнерадостными людьми, которые едят острую пищу, пьют крепкие напитки, носят яркие одежды, любят и убивают легко и обладают потрясающим талантом развязывать войны. Лишенные воображения люди Запада смотрят на них сверху вниз со скрытой завистью, фыркают на их королевства, насмехаются над их претензиями и боятся их жестоких террористов. Карл Маркс называл южных славян «этническим мусором». В двадцатые годы я, босоногий мальчишка, обожал их. С. Л. Сульцбергер. Длинный ряд свечей
Ненавижу трупы империй, ничто так не смердит, как они. Ребекка Уэст. Черная овца и серый сокол
Святые, террористы, кровь и святая вода
Я продрог и брел на ощупь. Я специально выбрал этот кошмарный предрассветный час для посещения Печского монастыря в Старой Сербии. Духовное наставление Восточной православной церкви строго предписывает тяжкий труд и вознаграждает за него откровением о том, что ад и искупление в равной степени реальны. Если пришелец с Запада не готов прочувствовать это всем своим существом, он не может надеяться на понимание. Я вошел в церковь Святых Апостолов, расписанную в 1250-х гг. Глазам нужно было привыкнуть к темноте. Минуты тянулись долго, как целые века, полные поражений. Я не взял с собой ни свечей, ни фонарика. Ничто не концентрирует волю лучше, чем слепота.
А слепому очи не мешают, И одной он держится дороги, Будто пьяный, за забор схватившись, –
писал Петр Петрович Негош в величайшей поэме на сербском языке «Горный венец». В ней массовое убийство «потурченцев» – славян, перешедших в мусульманство, – оправдывалось как способ выиграть местную битву против турок-мусульман. Довольно быстро, по мере того как рассеивался мрак, я осознал, что такое настоящая борьба, отчаяние и ненависть. Так передо мной открылся первый закон национального выживания: весь мир может быть создан из одного небольшого огонька. Мне понадобилось всего несколько минут, чтобы увидеть, как из мрака проступают лица – тревожные, изможденные лица из далекого сербского прошлого, демонстрирующие духовность и примитивизм, которые Западу лучше всего известны по героям Достоевского. У меня возникло ощущение, что я оказался в черепе, в котором горит коллективная память народа. Видения обретали форму, галлюцинировали: святой Николай в пурпурной мантии, с черными пронзительными глазами у меня за спиной; святой Савва, покровитель Сербии и основатель этой самой церкви, прошедший водную преграду, чтобы предложить дары милосердия и вдохновения; вознесенный Иисус – лишенный человеческой сущности Бог в крестьянском обличье после окончательной стадии земных страданий, более устрашающий, чем любой завоеватель или мирская идеология. Апостолы и святые перемешались со средневековыми сербскими королями и архиепископами. Они все изображены через кривое зеркало веры: удлиненные тела, монструозные руки и головы. У многих святых выцарапаны глаза. Согласно крестьянскому поверью, штукатурка и краска, которые использовались для изображения глаз святых, могут излечить слепоту. Предрассудки, идолопоклонство? Это слова западного мышления. Мышления, которое, по словам Джозефа Конрада, «не имеет наследственного и личного представления о средствах, которыми историческая аристократия подавляет мысли, охраняет свою власть и защищает собственное существование». В романе «Глазами Запада» Конрад пишет, что «западному гражданину никогда не придет в голову… что его могут избивать кнутами в качестве обычной меры наказания или допроса». Эта церковь предупреждает: чем больше сгущается мрак, тем менее рациональным и более жестоким становится сопротивление. «В Болгарии, Греции, Югославии, во всех странах Европы, что были под турками, то же самое, – горестно восклицает арестованная мадам Делчева, жертва сталинистских чисток, в романе Эрика Эмблера «Суд над Делчевым». – Тогда наш народ жил за стенами в маленьких мирах иллюзий… они разрисовывали стены сценами народной жизни. ‹…› Теперь, когда мы снова за стенами, привычки наших родителей и нашего детства возвращаются». Расстояние, которое пришлось преодолеть этим монументальным формам, пока мои глаза привыкали к темноте, огромное: сквозь века османского владычества, самые жестокие войны и власть коммунистов. Здесь, в святилище догмы, мистицизма и варварской красоты, существует народная жизнь. Только отсюда она и могла появиться. – Знаешь, как это, когда убивают молотками, гвоздями, дубинками? Исмаил перекрикивал громкую музыку, по его лицу переливались яркие химические цвета прожекторов. Я еще был в Пече, в Старой Сербии, в диско-баре, популярном у албанских мусульман, недалеко от сербского монастыря. – Ты знаешь, почему я не пью сливовицу, почему я всегда пью только пиво? Потому что четники [сербские партизаны периода Второй мировой войны] напивались сливовицей, а потом шли убивать! Ты знаешь, как это, когда детей подбрасывают в воздух и насаживают на штык на глазах у матерей? Когда привязывают к горящим бревнам? Когда тебе рубят зад топором, и ты умоляешь сербов, умоляешь их пристрелить тебя, а они этого не делают? А после этого идут в свою церковь. Идут в свою проклятую церковь. У меня нет слов… – Исмаила передернуло. – Есть вещи за пределами зла, об этом даже говорить невозможно. Исмаил кричал. Ему было всего двадцать шесть лет, он лично не мог быть свидетелем событий, о которых рассказывал. Он сказал, что крысы заполонили его дом. Виноваты сербы. 30 ноября 1940 г., десять тридцать утра. В Бухаресте идет снег. В храме Святого Илии Горгани, построенном в XVII в. в честь румынского полководца, сражавшегося с турками, сотни свечей освещают образ Иисуса Христа в красном облачении, изображенного на куполе. По обеим сторонам нефа стоят гробы, покрытые зелеными флагами с золоченым шитьем. Алтарники на подносах разносят коливо (поминальное блюдо – пшеничная каша, политая медом). Священники Румынской православной церкви всю ночь пели псалмы и размахивали кадилами, готовясь к захоронению останков четырнадцати членов Легиона Архангела Михаила, фашистской Железной гвардии, включая лидера организации Корнелиу Зеля Кодряну, и последующей канонизации их как «национальных святых». Два года назад полиция короля Кароля II повесила четырнадцать человек, а обнаженные трупы бросила в общую яму, залив тела серной кислотой, чтобы ускорить процесс разложения. Но в конце 1940 г. Кароль II бежал, и Румыния оказалась под властью режима Железной гвардии. Останки жертв, не более чем кучки земли, были выкопаны и помещены в четырнадцать гробов для перезахоронения. В конце поминальной службы собравшиеся услышали запись голоса покойного лидера легионеров Кодряну. «Вы должны дождаться дня, чтобы отомстить за наших мучеников!» – пронзительно воскликнул он. Через несколько недель настал день мести. В ночь на 22 января 1941 г. легионеры Архангела Михаила, исполнив церковные гимны, повесив на шею мешочки с румынской землей, испив крови друг друга и окропив себя святой водой, захватили двести мужчин, женщин и детей в их домах. Легионеры погрузили жертв в грузовики и отвезли на городскую скотобойню – квартал зданий из красного кирпича в южной части Бухареста на берегу реки Дымбовица. Ледяной ночью они заставили своих жертв – евреев – раздеваться догола и заползать на четвереньках на ленту конвейера. Конвейер потащил воющих от ужаса евреев к автоматическим устройствам для разделывания туш животных. Легионеры цепляли обезглавленные и лишенные конечностей окровавленные торсы на крюки и ставили штампы «пригодно для человеческого употребления». Туловище пятилетней девочки, подвешенное вверх ногами, «было залито кровью… как ягненок», свидетельствовал очевидец. 17 декабря 1989 г., десять часов вечера. В монастыре Молдовица в Молдавии слишком темно, чтобы рассмотреть фрески, но мать Татулица Жоржета Бенедикта представляет сцены Страшного суда: дикие звери изрыгают пожранных людей, на весах правосудия несколько добрых дел перевешивают многие злые дела, ангелы, нарисованные ярко-желтой краской, облаченные в знаки зодиака, символизирующие, что само Время подошло к концу. Мать Бенедикта провела свои обычные восемь часов в молитвах. В отличие от Бухареста здесь нет стукачей, нет потайных микрофонов в исповедальне. В буковых рощах румынского крайнего севера у нынешнего режима – как и у турецкого давным-давно – «меньше глаз». Погода оказалась неожиданно теплой. На днях мать Бенедикта видела радугу, хотя дождя не было. В тот день она услышала об убийстве детей. Впервые в жизни она осталась на всю ночь в церкви и молилась. «И тогда Бог творит свое чудо. Он вкладывает в голову Драко [дьявола] мысль о телевизионной встрече, на которой люди, которые больше не боятся, всячески оскорбляют Драко. И таким образом тот, кто убивал детей в Тимишоаре, как Ирод убивал младенцев в Палестине, оказывается казнен в тот самый день, когда родился наш Господь». – В Румынии Библия жива, – заявляет мне мать Бенедикта. – Рождественская история повторилась. Теперь люди ходят на службу, чтобы молиться и осмыслять все свои исторические грехи. В конце XVIII в., в самый черный час долгой ночи турецкой оккупации, болгарский монах по имени Рафаил провел двенадцать лет в стенах Рильского монастыря, вырезая деревянное распятие. На нем изображены 600 человеческих фигур, каждая величиной с рисовое зернышко. – Сколько стоит такой крест? – восклицает отец Бонифаций, маленький горбун с развевающимися серо-стальными волосами, с бородой и мягкой, почти детской кожей, который живет за монастырскими стенами двадцать семь лет. И, отвечая на свой вопрос, снова кричит: – А какова цена человеческой жизни? Рафаил ослеп, вырезая это распятие! Турки периодически нападали и разоряли Рильский монастырь. Каждый раз он восстанавливался. Ободранные своды, деревянные резные балконы, колокольня, комплекс фресок, в которых цвета обретают новую красоту на фоне горных снегов. Во время турецкого владычества в Рильском монастыре обитали 300 монахов. Когда в Болгарии власть перешла к коммунистам, их количество сократилось до двенадцати человек. Двенадцать душ в населенных мышами коридорах, хранивших наследие целой нации! Там были запертые помещения, в которые веками никто не входил. Теперь они все открыты. Я вернулся в Рильский монастырь в 1990 г., через девять лет после предыдущего визита. Отец Бонифаций уже умер. Церковь, тогда темная и страшная, была полна прихожан. Потрескивал лес горящих свечей. В углу – фотография короля Бориса III, похороненного в монастыре в 1943 г. Коммунисты, придя к власти, в 1946 г. перенесли его захоронение. Вокруг фотографии Бориса – свечи, полевые цветы, хлебы причастия. Люди наклоняются и целуют ее. «Иисус Христос вернулся в Болгарию, – обыденным тоном сообщает мой проводник. – Мы должны заставить коммунистов сказать, где они захоронили Бориса. Теперь в Болгарии откроется много тайн». «Кровь прольется в Северном Эпире», – гласят придорожные граффити близ северо-западной границы Греции с Албанией. «Северный Эпир», то есть Южная Албания, – историческая часть Греции, родина матери Александра Македонского Олимпиады и царя Пирра, чья непростая военная судьба запечатлена в выражении «пиррова победа». Но на основании «позорного» Флорентийского протокола 1913 г., который включил «Северный Эпир» в «доныне не существовавшее мелкое государство Албания», Греция сегодня является «расчлененной» нацией, объясняет мне Севастианос, архиепископ этого пограничного региона. На его карте Северный Эпир, в котором проживает почти полмиллиона греков, занимает 5 % албанской территории. Севастианос, которого некоторые называют «греческим Хомейни», по слухам, пытался внедрить вооруженных партизан на территорию Южной Албании для подготовки воссоединения этого региона с Грецией после падения власти коммунистов. Мой автобус спускался по лабиринту известняковых каньонов, голых, безлесных, направляясь к государственной границе с Албанией. Телеги, запряженные волами, которыми правили бритоголовые солдаты, заполоняли ухабистую дорогу. Толпы женщин в белых халатах и головных платках, с серпами и лопатами на плечах, молча брели с пшеничных и табачных полей. Многоквартирные дома, выстроенные из плохо скрепленных кирпичей и обшитые ржавыми железными листами, стояли на пустых площадках, окруженные колючей проволокой и бетонными бункерами. Все рукотворные предметы – грубые куски мыла, водопроводные краны, дверные ручки – демонстрировали примитивное убожество. Бурые и свинцовые дымы, висящие в небе, придавали всему ландшафту зернисто-желтую ауру старых фотографий. Под светом натриевых ламп я всматривался в лица этих этнических греков – жителей Албании. У всех было какое-то отсутствующее выражение. Они выглядели почти что тенями. В городке Саранда («Агиос Саранда» по-гречески) я зашел в один дом. Пять членов семьи сгрудились у старого черно-белого советского телевизора, чтобы посмотреть «Династию» и новости CNN по греческому каналу. «Как вам живется здесь?» – спросил я. «Все отлично. У нас есть все необходимое», – ответил глава семьи. Дети промолчали. Старший сын отправился проводить меня до отеля. «Меня тайно крестили, – признался он в сумерках. – Я грек. Кем я еще могу быть? Я верю в Бога… Мы все здесь фукарадес [бедные несчастные ублюдки]». Через несколько дней двое греков из соседней деревни были убиты при попытке пересечь границу с Грецией. Их тела были повешены вниз головой на центральной площади. Это был мир, в котором время остановилось: смутный период, в котором люди бушевали, проливали кровь, жили мечтами, впадали в экстаз. Но выражение их лиц оставалось отстраненным, застывшим, как на запыленных изваяниях. «Мы здесь все полностью погружены в нашу историю», – сказал мне Любен Гоцев, бывший министр иностранных дел Болгарии. Здесь у меня возникла страсть к средневековым церквям и монастырям с их старинными книгами и фотографиями. По пути, встречаясь с людьми, я всегда расспрашивал их о прошлом. Только таким образом становится понятно настоящее. Эти земли требуют любви к тайне. Я месяцами обшаривал антикварные книжные магазины, общался с книготорговцами. Я знал, что книги, которые лучше всего могли бы объяснить жесткость румынской революции декабря 1989 г., не публиковались десятилетиями, а некоторые и того больше. Американский журналист и политический радикал Джон Рид в компании с художником Боурдменом Робинсоном с апреля по октябрь 1915 г. путешествовал по Сербии, Македонии, Румынии, Болгарии, Греции и Турции. Отчет об этом путешествии Рид опубликовал в книге «Война в Восточной Европе», которая вышла в 1916 г., за год до его поездки в Россию, которую он описал в книге «Десять дней, которые потрясли мир». Из всех книг Рида «Война в Восточной Европе» наименее известна. Мне пришлось выложить 389 долларов и 11 центов за первое издание с автографом автора. Карандашные рисунки прикрывает вощеная бумага. Рид пишет: «В возбуждении внезапного вторжения, отчаянного сопротивления, захвата и разрушения городов люди, кажется, теряют свои характерные персональные и национальные отличия и становятся похожими друг на друга в безумной демократии битвы». Рид предпочитал наблюдать их после того, как «они стали относиться к войне как к работе, стали приспосабливаться к этому новому образу жизни и говорить и думать о других вещах». Мне хотелось поступить так же: увидеть забытые задворки Европы не в разгар революций или эпохальных выборов, а непосредственно после, когда разные народы стали приспосабливаться к этому новому образу жизни . Среди старых фотографий мне попалась фотография эрцгерцога Франца Фердинанда на военных маневрах близ Сараева 27 июня 1914 г., за день до его убийства – преступления, которое послужило поводом для начала Первой мировой войны. Лошадиные копыта взбивают пыль. Франц Фердинанд сидит, выпрямившись в седле, нога прочно стоит в стремени, сабля на боку. Бородатое лицо выражает явную принадлежность к более невинной и впечатлительной эпохе, к миру, имеющему смутное отношение к реставрации Меттерниха и находящемуся в неведении (пусть и последние дни и недели) относительно технологических жестокостей современной войны и тоталитаризма. На другом фото изображен убийца Франца Фердинанда – боснийский серб Гаврило Принцип. На момент покушения ему не исполнилось и двадцати лет. Выглядит он обманчиво хрупким, но это – пружина мышц. Его взгляд полон животной энергии, он совсем не такой, как мертвый взгляд современных террористов, которые убивают с большого расстояния, с помощью автоматического оружия и бомб, приводимых в действие воздушными гироскопами. С тех пор как были сделаны эти снимки, пролетели как единый миг, самые напряженные семьдесят пять лет мировой истории. Но при сравнении с лицами людей, которых я встречал на пути, и с голосами, которые я слышал, эти фотографии уже не кажутся столь старыми. Белград, Бухарест, София, Афины, Адрианополь. Это были самые притягательные точки для амбициозных журналистов, своего рода Сайгон, Бейрут и Манагуа более ранней эпохи. Эрнест Хемингуэй в 1922 г. отправил один из своих самых знаменитых репортажей из Адрианополя (ныне Эдирне в турецкой Фракии), в котором описал, как греческие беженцы «слепо бредут под дождем» со всеми своими пожитками, сваленными на повозки, запряженные волами. Балканы с самого начала были третьим миром, задолго до того, как западная пресса придумала этот термин. На этом гористом полуострове, граничащем с Ближним Востоком, газетные корреспонденты писали первые в XX в. репортажи об исчерченных грязью маршах беженцев, сочиняли первые книги в жанре гонзо-журналистики и путевых дневников в ту эпоху, когда Азия и Африка казались еще где-то слишком далеко. Что бы ни происходило в Бейруте и других подобных местах, сначала, задолго до этого, происходило на Балканах. Балканы породили первых террористов XX в. ВМРО (Внутренняя македонская революционная организация), существовавшая в 1920–1930-х гг. на деньги болгарских спонсоров с целью возвращения частей Македонии, захваченных Грецией и Югославией после Второй Балканской войны, – это прототип Организации освобождения Палестины. Подобно современным шиитам из южных пригородов Бейрута, киллеры ВМРО, приносившие клятву на оружии и православной Библии, были выходцами из безродного сельского пролетариата трущоб Скопье, Белграда и Софии. Захват заложников и массовые убийства невинных людей были в порядке вещей. Даже фанатизм иранского духовенства имеет прецеденты на Балканах. Во время Балканских войн 1912 и 1913 гг. греческий епископ в Македонии распорядился убить болгарского политика, а отрубленную голову доставить в храм, чтобы сфотографировать. На Балканах зародилась история XX в. Здесь нищета и этническое соперничество разделяли людей, обрекая их на ненависть. Здесь политика была сведена почти до уровня анархии, которая время от времени поворачивала течение Дуная в сторону Центральной Европы. Нацизм, к примеру, может претендовать на балканские корни. В венских ночлежках, этом рассаднике этнических обид, близких южному славянскому миру, Гитлер учился столь заразительной ненависти.
Балканы, что по-турецки означает «горы», протянулись от Дуная до Дарданелл, от Истрии до Стамбула, и этот термин имеет отношение к некоторым территориям Венгрии, Румынии, Югославии, Албании, Болгарии, Греции, а также части Турции, хотя ни венгры, ни греки не приветствуют своего включения в этот регион. Это веселый, жизнерадостный полуостров, населенный жизнерадостными людьми, которые едят острую пищу, пьют крепкие напитки, носят яркие одежды, любят и убивают легко и обладают потрясающим талантом развязывать войны. Лишенные воображения люди Запада смотрят на них сверху вниз со скрытой завистью, фыркают на их королевства, насмехаются над их претензиями и боятся их жестоких террористов. Карл Маркс называл южных славян «этническим мусором». В двадцатые годы я, босоногий мальчишка, обожал их.