Плохие дети встречаются редко. Отвратительных детей почти не бывает. Царевич Дмитрий Углицкий был отвратительным ребенком. Несмотря на это, он был всеми обожаем. И никто в Угличе не сомневался, что это будущий царь России. И что он будет, пожалуй, погрознее своего родителя Иоанна – царь Дмитрий Иоаннович Грозный.
В середине апреля сухим путем, по едва просохшим дорогам прибыл в Углич в большой, здорово поношенной карете посланец Бориса Годунова. То ли чех, то ли итальянец, доктор по имени Симеон. В письме, переданном царице Марии Федоровне и ее братьям Нагим, было написано, что он будет обучать царевича латинскому и другим языкам. Что надо принять его и обустроить. С ним прибыли и подарки царевичу от его брата Федора – игрушечные латы, игрушечный меч и короткий позолоченный кинжальчик. – Еще одного досмотрщика прислали, – сказала царица Марья. – Мало им Волоховой. И велела поселить приезжего в самом дальнем краю дворца. Но при иностранце оказалось другое письмо из дома Романовых. На имя брата царицы – Михайлы Нагого. В нем намеками сообщалось, что этому получеху-полуитальянцу можно доверять, что это верный человек и что от него будет много пользы. Что он врач и многим наукам обучен. И действительно, учитель всерьез занялся ребенком. С раннего утра он был рядом с мальчиком. На свежую голову они занимались письмом и латынью. Потом катались верхами. Потом иностранец обучал царевича военным приемам и читал историю. В борьбе или сражении на саблях царевич зверел, кусал учителя и бил его деревянной саблей по-настоящему. – Ты не царевич, – говорил чех с легким акцентом, – ты припадочный волчонок. Ты недолго просидишь на троне. Дмитрий еще больше злился, но сквозь злость крепко уважал сильного и умелого учителя. А свою злость и желание сесть на трон он показал еще зимой. Вместе с другими ребятами ставил снежные фигуры у крыльца и, срубая им головы прутом, приговаривал: – Это Бориски голова! Это Щелкалова голова! Это Михайлы Битяговского башка! Ясно, что эти игры быстро становились известными в Москве. И надо сказать, мало радовали шурина царя Федора и фактического правителя Русии – Бориса Годунова. Многие люди считали, что дни царевича сочтены. Что, того и гляди, он отправится в путь небесный. Не зря же одна из его кормилиц год назад умерла от отравы в еде. Но пока младенец был жив, и очень многий люд ставил в зависимость от его здоровья и возраста свои планы. На третьей неделе учитель попросил у царицы Марьи разговору. – Государыня Мария Федоровна, надо думать, как уберечь царевича. – Как так уберечь? – спросила царица. – Как бережем, так и убережем. – Так мы его не убережем, – сказал итальянец. – Надо искать подменного. Надо найти мальчишку, похожего один в один, и держать его на подставу. Несмотря на свою иностранность, этот получех говорил по-русски ясно и без ошибок. Слово было произнесено, и оно запало. Братья царицы-сестры, Михайло, Андрей и Григорий, согласились не сразу. – Ведь Бориске донесут мигом, – сказал недоверчивый Григорий. – И пускай, – сказал младший Андрей. – Ну и что? – А то, – отвечал Григорий. – Тебя тут же и спросят: «Для чего подмену готовите? Или не доверяете кому? Кому не доверяете? Или опасаетесь кого? Кого опасаетесь? Был один царевич, стало два. Для чего царевичей разводить?» – А вы поменьше болтайте, – оборвал их старший, Михайло Нагой. – Вот никто и не спросит. Появился лишний мальчонка во дворце – только и делов-то. Стали искать нужного мальчишку. И он быстро нашелся, как по заказу. Сын юродивой женки Орины, жившей у Битяговских и ходившей к Андрею Нагому, был просто копией царевича. Столичный итальянский влах одобрил этого никому не нужного мальчика – незаконного сына Федота Офонасьева. Андрей велел привести мальчишку во дворец. Здесь его и держали для игры с царевичем. Звали мальчика Афанасием. Женка-мать тоже была пристроена к делу – к стирке дворцового белья. Симеон тихо начал подгонять приемыша под царевича. Надо было сделать так, чтобы в любую минуту он мог стать царевичем, но чтобы в обычные дни никто не замечал их чрезвычайного сходства. Это начинало получаться. Чумазый и бедно одетый ребенок резко отличался от царевича Дмитрия и забитостью, и общим выражением лица. Но причесанный и умытый и в расшитом золотом царском кафтанчике он смотрелся не хуже злобноватого, дерганого царевича. Сделалось возможным совершить подмену в любую минуту. Это-то и принесло самую большую неприятность.
Однажды во время обедни, когда во дворце никого не было, учитель решил закончить эксперимент. Он позвал Афоньку в свою комнату, причесал мальчика, заставил его надеть белое полотняное белье: штанишки и рубашку. После этого мальчик натянул красные сапожки, обмотав ноги чистыми белыми платками, сверху надел темный, прошитый золотом кафтанчик и подпоясался ремнем, окованным бронзой. Затем Симеон набросил на него шелковую перевязь – получилась просто картинка. Осталось только пригласить в комнату царевича и вживую сравнить ребят. Вдруг в городе ударили в набат. Очевидно, что-то случилось. Скорее всего загорелся какой-то посадский дом. Мальчишка выскользнул из рук ученого иностранца, сбросил перевязь ему на руки и в парчовом царском кафтанчике выскочил на задний двор. Симеон стал высматривать в окно: что случилось, отчего набат? В это время царевич Дмитрий вернулся с обедни. Он нос к носу столкнулся с оторопевшим Афонькой. Вид прислужного мальчика в царском кафтане привел Дмитрия в невменяемость. Без всяких рассуждений он подскочил к двойнику и, как его учили в тренировочных боях, всадил игрушечный кинжальчик мальчику в горло. Афанасий захрипел и начал биться в судорогах на земле, истекая кровью. Оказавшийся на улице Симеон не раздумывал ни секунды. Он схватил царевича в охапку, завернул в перевязь и бросился в сторону конюшен. Быстро, но не очень торопливо. Его поношенная карета стояла под навесом. Он впихнул сумасшедшего царевича туда и приказал: – Сиди тихо, а то убьют! После этого он растолкал Тимофея Петрова – конюха, спавшего на остатках зимнего сена и велел запрягать его карету. Он не стал возвращаться во дворец. Иноземец не очень доверял русским порядкам и русским слугам и всегда все свое носил с собой. Через четверть часа карета итальянца выехала из города через Спасские ворота и взяла курс на Москву.
А по всему маленькому городу Угличу уже лился тревожный бой набата. Люди останавливались и поднимали головы в сторону высокой городской колокольни. И бежали уже люди со всех сторон к царскому дворцу с криком: – Дьяки убили царевича! – Дьяки царевича убили! Первым «вверх», то есть во дворец, прибежал мальчик Петрушка Колобов, верный товарищ царевича, и сообщил, что царевич на заднем дворе покололся ножом. Петрушкина мать Марья – постельница царевича – с воем бросилась на задний двор. Следом за ней сбежала по лестнице заранее обезумевшая царица Марья. Во дворе уже находилась кормилица Орина Жданова-Тучкова с окровавленным мальчиком на руках и рядом с ней стояла и причитала растерянная мамка-воспитательница Василиса Волохова. – Я не виновата! Я ни при чем! Я ни при чем! – бросилась она к царице-матери. Но Марья (она же Марфа) и слушать ее не стала. Она вырвала из ближней поленницы полено и стала бить Василису Волохову по голове. – Это все ты! Это все ты! Твой сын Осип! Это Данила Битяговский! Это Никитка Качалов! Злость захлестывала царицу. Она знала, что так и будет. Мало того что ее, красавицу, выдали замуж за старика-урода царя! Мало того что этот царь, этот царь-полутруп еще при своей жизни сослал ее в изгнание в этот маленький глухой город! Так теперь убили еще сына! Отобрали и сына, и последнюю надежду поцарствовать, свести счеты со всеми врагами-ненавистниками. Это не просто сына убили. Это убили всю жизнь. Она дико кричала, и била, и била поленом по голове Василису Волохову! У Волоховой уже были перебиты пальцы! Волохова валялась в ногах, умоляла ее не бить. Вся голова у нее была в крови, а царица не могла перестать. Появились ее братья. Оба прискакали верхами: пьяный Михайло Нагой и полупьяный Григорий. Григорий не удержался и тоже стал бить ногами мамку. Отовсюду сбегался и съезжался люд. Посадские, слободские, посошные люди… Рабочие с пристани с топорами. Казаки с судов… Какие-то люди с рогатинами… – Дьяки убили царевича! Набат бил все тревожней и тревожней. И со всех сторон неслось: – Дьяки убили царевича! Прискакал на взмыленной лошади сам старший дьяк Михайло Битяговский. Он пытался успокоить народ. Но не тут-то было. – Бейте его! – приказал Михайло Нагой. Прислужливый люд первым начал дрекольем бить Битяговского и стаскивать его с лошади. А как же не бить, ведь прозевали царевича, надо хоть здесь выслужиться перед царицей. Особенно старался конюх Тимофей Петров, который к этому времени окончательно проснулся. Тяжелая оглобля в его руках переломала не одну защищавшуюся руку. Михайло Битяговский на коне пробился к деревянной избе для служилых людей и даже успел запереться. Но толпа выломала дверь, выволокла Михайлу наружу и забила камнями и палками до смерти. Заодно убили Данилу Третьякова, человека Битяговского, который тоже оказался в избе. На свою беду, прибежал на задний двор Никита Качалов – друг Осипа Волохова, сына забитой мамки. – Бейте его! – кричала ополоумевшая Мария. – Вот он убийца! Никиту Качалова забили. Откуда-то приволокли полуживого, ничего не понимавшего Осипа Волохова и на глазах у царицы Марфы убили окончательно. Служивый человек Волоховых Васька было кинулся закрыть хозяина телом, так в момент забили и его. Толпа озверела. Стали бегать за всей семьей Битяговского и его людьми. Притащили к царице его мать и сестер. И если бы не вмешательство попа Спасского собора Богдана и других священников, их забили бы до смерти тоже. Кровь лилась рекой. Сына Битяговского Данилу убили в дьячей избе. После всего всем миром разграбили дом и подворье ненавистного дьяка. Питье в бочках из погреба Битяговского выпили и бочки покололи. Со двора забрали лошадей девятеро. Пусть от проклятого дьяка будет польза. Под шумок увели их в дальние деревни. Все ненавистное семя людей Годунова было убито или попряталось. Многие дьяковы люди убежали в леса. Долго еще волны злобы и крови перекатывались из края в край Углича. Долго еще звенел и плакал колокол. Постепенно злоба стала затихать. Все стало успокаиваться. Вспомнили о Москве. И это воспоминание было таким нехорошим, что в животе холодело, а ноги подгибались. Убитого царевича Григорий Нагой прилюдно отнес в собор Спаса Преображения, где младенца оставили для отпевания и похорон, чтобы все жители города могли пойти и проститься с ним. Только этого не произошло. Заплаканные женщины в мрачных черных платках и вооруженные ножами люди из дома царевича встали на ступеньках храма и ни одного человека не пускали внутрь. Ни один горожанин так и не сумел в этот день увидеть убиенного столь дорогого всем царского отрока и проститься с ним.
Плохие дети встречаются редко. Отвратительных детей почти не бывает.
