Анатолий Мариенгоф / Мой век, моя молодость, мои друзья и подруги
29.08.2009, 16:40
...Два-три года тому назад мой пензенский друг, став председателем Всероссийской эвакуационной комиссии при Совете Народных Комиссаров, разъезжал в громадной желтой машине по голодной, холодной и мужественной Москве. Мне казалось, что город похож на святого и на пророка. Его каменные щеки ввалились и худое немытое тело прикрывало рубище. Но глаза Москвы были как пылающие печи. А голос — как у бури. Выражаясь библейским языком. В те дни Сережа Громан не расставался с толстым портфелем из крокодиловой кожи и ходил в превосходной оленьей дохе, полученной по ордеру. Она была сшита на рост Петра Великого. Председатель эвакуационной комиссии путался в ней, как мадам Сан-Жен в придворном платье со шлейфом. — Большевики меня ценят, — говорил Сережа Громан, величаво надуваясь. — Я с ними работаю, но отношусь к ним, если хотите знать, весьма критически: европеизма товарищам не хватает. Широких плехановских обобщений. Двадцатилетний Громан не только критиковал, но и столь же ревностно эвакуировал. Вероятно, что нужно и что не нужно. В конце концов, как нетрудно догадаться, наэвакуировался и накритиковался до Лубянки. Просидел он недолго, но после этого «недоразумения», как говорили все попавшие за решетку, его больше не затрудняли ответственной работой. Карьера кончилась. Вместе с ней и громадная желтая машина отошла в распоряжение какого-то другого социалистического юноши. Тогда они были на командных постах. А как был великолепен в этой машине мой пензенский друг! В своей оленьей дохе! Со своим крокодиловым портфелем, раздувшимся от важнейших бумаг, от грозных мандатов, от картонных учрежденческих папок с наклейками: «срочные», «весьма срочные», «секретные», «совершенно секретные». Сережа Громан всегда сидел рядом с шофером и сам поминутно со всей энергией сжимал левой рукой резиновую грушу гудка, играющего, поющего и ревущего. Скромные советские служащие шарахались во все стороны и поднимали испуганные глаза. А председатель Всероссийской эвакуационной комиссии с наслаждением читал в этих глазах зависть, страх, уважение, а порой и ненависть. Один раз он даже услышал, как интеллигент с бамбуковой палкой, нахмурившись, проворчал: «Ишь, сильный мира сего». После этого Сережа стал еще величественней морщить брови, надувать щеки и выпячивать грудь. Несуразный желтый автомобиль, конфискованный у охотнорядского купца, не только вихрем кружил Сережу по Бульварному кольцу и узким изломанным улицам, но еще и возносил его на ту головокружительную высоту, с которой Сережа мог смотреть сверху вниз на все человечество, не ездившее по Москве в машинах. Войдя в комнату, Сережа Громан грузно опустился на наш единственный стул. — Как живете, Анатолий? — Ничего. Понемножку. Он вставил дешевую папиросу в угол маленького рта. — Курить стали, Сережа? — Научился. В камере. И выпустил сразу из обеих ноздрей серые струи. — Может быть, Анатолий, у вас найдется стакан водки? Закуска у меня имеется. Он вытащил большую луковицу из порыжевшего портфеля крокодиловой кожи. — И пить стали, Сережа? — Да! — ответил он коротко. — После МЧКа. — А ведь раньше только апельсиновое ситро признавали. Помните, бутылок по шесть выпивали на наших гимназических балах? — Лубянка меняет вкусы. Он вытер лоб нечистым носовым платком и перевел разговор на другую тему: — Мне предлагают несколько должностей на выбор. Очень ответственных. Но, знаете ли, — воздерживаюсь. Что-то не хочется идти заместителем. Привык возглавлять. Я подумал, что он похож на пустой рукав, который инвалиды войны обычно засовывают в карман. — Правильно, Сережа, что воздерживаетесь. — Впрочем, возможно, и соглашусь. Я ведь работаю не на большевиков, а на Россию. — В таком случае, Сережа, обязательно соглашайтесь, — ответил я, не глядя ему в глаза. Вернемся в Пензу, на Казанскую улицу, в маленькую нашу гостиную, освещенную керосиновой лампой. — Давайте, Сережа, издавать журнал, — предлагаю я. — В институте мы издавали «Сфинкс». До сих пор почему-то мы с Сережей на «вы». — Это, Анатолий, мысль! Я возьму на себя вводящие статьи. Журнал будет социал-демократическим. Плехановского направления. Писать без твердых знаков. Это не буква, а паразит, — стремительно, одним духом говорит он. — Великолепно. — А печать на гектографе. Я умею его варить. Прокламации тоже печатают на гектографе. Потом добавляет, понизив голос до шепота: — Журнал будет подпольным. И берет из коробки последнюю шоколадную конфету. А я думаю о себе с тихим восторгом: «Ну вот, брат, ты и революционер. Как Герцен».....
