Энтони Бурден / Вокруг света - в поисках совершенной еды
09.09.2010, 21:10
Мы с Чарли находимся в дельте Меконга, сидим и пьем вьетнамский самогон из пластиковой бутылки из-под колы. Темно. Единственный источник света — лампочка, работающая от генератора, и на земле, застеленной сшитыми вместе мешками из-под удобрений и риса, сервирован обед: скромная трапеза земледельца, состоящая из печеной в глине утки, супа из утки и лепестков банана, салата и фаршированной китайской горькой тыквы. Хозяин дома, которого все любовно называют «дядюшка Хэй», сидит слева от меня, положив правую руку мне на колено. Время от времени он сжимает мое колено, просто чтобы удостовериться, что я здесь и всем доволен. Я всем доволен. Просто очень доволен. Напротив меня сидит девяностопятилетний беззубый старик с молочно-белым бельмом на глазу, в черной пижаме и резиновых сандалиях. Он то и дело поднимает свой стакан с отвратительной домашнего приготовления рисовой водкой — призывает меня выпить еще по глоточку. Меня уверяли, что он герой войны. Он воевал с японцами, с французами. Еще он воевал на «американской войне». Мы уважительно приподнимаем наши стаканы и делаем еще по глотку. Дело в том, что за этим столом буквально все — герои войны. Когда мы хозяйничали в этой стране, дельта Меконга являлась своеобразным полигоном, эпицентром действий американских войск, — и вот теперь все они жаждут выпить со мной. Старик, сидящий напротив, поджав под себя ноги, как шестнадцатилетний подросток, уже шесть раз поднимал свой стакан, глядя в мою сторону и уставив на меня свой единственный зрячий глаз. Вот кто-то дергает меня за рукав: — Пожалуйста, сэр… вон тот джентльмен… он тоже герой войны. Он хотел бы выпить с вами. По другую сторону импровизированной скатерти я вижу крепкого мужчину лет приблизительно сорока с толстой шеей и мощными руками. Он смотрит на меня в упор. Нет, этот не робеет и не стесняется. Он тоже улыбается, но не теплой, дружелюбной улыбкой, какой улыбался мне дедушка. Эта улыбка говорит: «Я убил с десяток таких, как ты. Ну, давай теперь посмотрим, умеешь ли ты пить». — Вот он я, Прохладный Бриз, — говорю я, стараясь не мямлить. — Ну-ка попробуй, возьми меня голыми руками! Я смотрю на него самым паскудным взглядом звезды уголовного сыска Грязного Гарри и осушаю еще один стакан того, что, как я теперь начинаю понимать, является формальдегидом. Трое коммунистических деятелей из Народного комитета Кантхо, поедая салаты при помощи палочек, с интересом смотрят на придурочного американца, который проделал такой путь — в самолете, на машине, в сампане, — чтобы поесть печеной утки с крестьянином, выращивающим рис, и его семьей, а сейчас делает двенадцатый глоток и беспокойно озирается — сколько еще героев войны захотят выпить с ним. Вокруг «скатерти» скопилось человек двадцать пять. Сидят, поджав под себя ноги, раздирают пищу своими палочками, смотрят на меня. Женщины при¬служивают, появляются из темноты, поднося еду и выпивку, иногда что-то говоря резкими голосами. «Не давайте ему разрезать утку! — Мне кажется, именно это они говорят. — Он же американец! Он слишком глуп и неуклюж! У них в Америке все подают уже нарезанным! Он просто не знает, как это делается! Он порежется, этот идиот! Срам да и только!» Появляется картонная тарелка с маленьким ножом для разрезания утки, и другая — с самой уткой, шипящей, горячей: голова, ноги, клюв, внутренности — все на месте. Обжигая пальцы, я поудобнее поворачиваю птицу, следуют несколько секунд не очень ловкой борьбы с ней, и мне удается отделить ножки, грудку и крылышки, как это принято во Франции. Я разрезаю голову, чтобы мой друг Филипп мог выковырять мозг (он француз, они любят утиные мозги). Лучший кусок грудки предлагаю нашему гостеприимному хозяину, дядюшке Хэю. Толпа довольна. Они аплодируют. За моей спиной бегают и возятся в темноте дети. Еще недавно их было всего несколько, но новости об американце и его друге-французе распространились, и детей стало больше, да и сотрапезников прибавилось. Они подходили всю ночь, добирались с окрестных деревень по двое-трое. Они приплывали в своих лодчонках и высаживались на берег на крошечном наделе дядюшки Хэя. Они цепочкой тянулись по илистому берегу реки, по валу из высохшей грязи, который служит одновременно магистралью и дамбой, является частью запутанной, столетиями складывавшейся ирригационной системы и простирается на сотни миль. Время от времени около меня появляется какой-нибудь ребенок. Он гладит мою руку или норовит ущипнуть, притворно удивляясь цвету моей кожи и волоскам на ней. Он в некотором замешательстве, похоже, более старшие дети подначили его пойти и ущипнуть Огромного Американского Дикаря, который когда-то бомбил и обстреливал их деревню, но теперь пришел с миром — поесть утки и выпить местного ядовитого пойла с героями Отечества. Недавно был мой звездный час, триумф, достойный Салли Стразерс, — я позировал перед двадцатью фотоаппаратами, а потом позволил детям, изображавшим приемы восточных школ единоборств, погонять меня по поляне. А потом я разрешил им, визжавшим от восторга, связать меня бечевкой. Утка жестковата и пахнет дымом горящей соломы, в которой ее готовили. А меконгский виски действует как средство для прочистки водосточных труб. Я волнуюсь: что со мной будет, когда весь выпитый алкоголь ударит мне в голову, как я среди ночи в этой узкой, неустойчивой лодчонке, в абсолютной тьме высажусь (если, конечно, не утрачу к тому времени навыка прямохождения) на берег и сквозь бамбуковые и мангровые заросли добреду до сонного поселения каменного века, а потом во взятой напрокат машине буду трястись по узким тропкам в джунглях и шатким деревянным мостикам вместе с тремя борцами Народного комитета Кантхо, пока не выберусь на трассу. Я вовсе не хочу посрамить свой народ. Не хочу, чтобы щедрые и мудрые хозяева видели, как я буду спотыкаться и шататься. Я не хочу, чтобы от этого «стола» меня унесли на носилках, чтобы голова моя свешивалась из сампана, не желаю блевать желчью в черную воду. Я должен им кое-что доказать. Возможно, мы проиграли эту войну. Возможно, мы бесцельно бомбили, взрывали, убивали и жгли, а потом просто смылись, как если бы все это оказалось просто недоразумением… Но, черт возьми, пить мы умеем не хуже этих ребят! Правда, когда я вижу, как напротив меня дедушка опять подливает себе, пока какой-то детеныш карабкается к нему на колени, я не очень уверен в этом. Черт подери! У меня все нормально! Я прекрасно провожу время. Я улыбаюсь старику и поднимаю свой стакан. Мне нравится этот дед. Мне нравятся эти ребята. С тех пор как я в Азии, мне еще не приходилось видеть столько народу сразу. Доселе не знакомые удовольствия и еда. Новые люди — щедрые, добрые, заботливые, иногда очень забавные, искренние в своем гостеприимстве и в своей дикарской гордости. Я не хочу уезжать. Хочу просидеть тут всю ночь. Один из героев помоложе на противоположном конце «стола» вдруг встает. Все остальные смолкают, и он затягивает песню. Он поет под аккомпанемент видавшей виды гитары, сложив ладони вместе, как будто молится, глядя поверх голов, как будто обращается к кому-то, скрывающемуся в джунглях. Это красивое, прочувствованное, нежное, абсолютно завораживающее заклинание, и в неверном свете единственной лампочки вид у поющего просто ангельский. Пока он пел, никто не проронил ни звука, но я все-таки ухитряюсь шепотом задать вопрос переводчику, сидящему справа от меня: — О чем он поет? — Это патриотическая песня, — отвечает переводчик, — о людях из этой деревни, о крестьянах и их семьях, которые прятали солдат и помогали им во время американской войны. О том, как им было трудно. О том, какие они храбрые. — О! — отвечаю я. Я понимаю, что песня, в основном, про то, как убивали таких, как я, — и не так уж это было давно, — но я уже совсем размяк. Я очарован. Я польщен. Последние несколько часов ко мне проявляют доброту и уважение, какие прежде мне и не снились. Дядюшка Хэй еще раз сжимает мою коленку. Старик напротив улыбается, поднимает свой пустой стакан, велит мужчине помоложе наполнить его и жестом показывает, что и мне надо налить. Из завитков облаков выплывает круглая луна и грузно зависает над деревьями за рекой. Подхо¬дят еще гости. Я издалека слышу, как их сандалии мягко постукивают по затвердевшему илу, а чуть позже эти люди появляются из темноты, чтобы занять свои места у края дерюжной «скатерти». Мне хотелось совершенной, настоящей еды. И еще мне хотелось, откровенно говоря, — пожить как полковник Уолтер Курц, Лорд Джим, Лоуренс Аравийский, Ким Филби, Консул, Фаулер, Тони По, Бруно Травен, Кристофер Уокен… Я хотел повстречать… нет, я сам хотел быть… одним из негодяев-героев Грэма Грина, Джозефа Конрада, Френсиса Копполы, Майкла Чимино. Скитаться по свету в грязном полосатом одеянии из индийского льна, попадать в переделки. Я жаждал приключений. Мечтал плыть вверх по реке Нанг в сердце темноты в Камбодже. Путешествовать по пустыне на спине верблюда, и чтобы кругом пески, пески… Съедать целого зажаренного ягненка, раздирая мясо руками. Топать ногами, стряхивая снег с башмаков, в мафиозном ночном клубе в России. Ходить с автоматом в Пномпене. Есть устриц в маленькой деревушке во Франции, входить в занюханную сельскую забегаловку пулькерию в Мексике. Бежать по гулким ночным кварталам с охапкой пачек «Мальборо» от злобного полицейского и чувствовать при этом страх и волнение. Я хотел встряски — мелодраматических ужасов, замираний сердца, по которым тосковал с детства, приключений, которые я маленьким мальчиком находил на страницах комиксов про репортера Тентена. Я хотел увидеть мир, и чтобы этот мир оказался таким, как в кино. Неразумно? Слишком романтично? Невежественно? Безрассудно? Да! Но мне было все равно. Я должен был подвести итог своей отвратительной, перенасыщенной тестостероном жизни в ресторанном бизнесе. Все это как-то неожиданно на меня свалилось. Впервые за всю мою жизнь я собирался вовремя заплатить по счетам. У меня оказался на удивление солидный запас здоровья. На моей стороне были деньги в банке и добрая воля издателя. После нескольких месяцев поездок по англоязычным странам, торговли своей книжкой, похожих друг на друга скучных трехминутных интервью я перестал быть нужным в ресторане, в повседневной работе на кухне. Мои повара давным-давно окрестили меня «известным пижоном» и посмеивались надо мной, когда я, под толстым слоем грима, появлялся в телепрограмме и просвещал зрителей относительно «рыбы по понедельникам» или «неожиданностей голландского соуса». Мне нужно было заняться чем-то другим. Требовалась концепция новой книги — и лучше бы поскорее, пока аромат первой еще не выветрился. Я люблю готовить, и, конечно, мне нравится жизнь профессионального шеф-повара, но я не хотел бы, дожив до того возраста, когда колени у меня будут подгибаться, а мозг совсем размягчится, выносить помои в каком-нибудь кафе Вест-Виллиджа. ------------------------------------------------------------------
"Скачайте
всю книгу в
нужном формате и читайте дальше"
