История человечества — это история меча. «Белое оружие» — это нечто большее, чем просто «самое древнее, самое универсальное, имеющее больше всего разновидностей оружие, единственное дожившее до наших времен». Он (или она, оно — поскольку разные имена меча имеют разный грамматический род) — был объектом поклонения как божество, ему приносились человеческие жертвоприношения. Иудейские откровения гласят, что обоюдоостный меч явился изо рта Царя Царей, Господина Господ. Мы читаем о «Мече Божьем, священном Мече», о «Мече Господа и Гедеона» и что «не мир я вам принес, но Меч», что свидетельствует о борьбе и муках человека. На более низком плане меч предстает изобретением и любимым оружием богов и полубогов: это волшебный дар, одно из сокровищ, ниспосланных на землю с небес, с помощью которого Малкибер («Малик Кабир», великий царь) стал божеством, а Вёлунд, Кида, Талант или кузнец Вейланд — героями. Его посвящали богам, хранили в церквах и храмах. Это был «ключ к небесам и к аду»; пословица гласит, что, «не будь меча, не было б и закона Мухаммеда», а самой высшей наградой за храбрость у мусульман было звание «Саиф Алла» — «Меч Аллаха». Меч, неизменно обладавший индивидуальностью, из абстракции превратился в личность, наделенную как человеческими, так и сверхчеловеческими качествами. Меч стал чувствующим существом, он мог говорить, петь, радоваться и печалиться. Единый со своим владельцем, он был предметом привязанности; его гордо именовали возлюбленным сыном и наследником. Сдавший меч признавал себя тем самым подчиненным; преломить меч означало унизить его владельца. Целовать меч означало, а кое-где и до сих пор означает принести высшую форму присяги. «Возложите свои руки на наш королевский меч», — говорил король Ричард II. Меч убивал и исцелял; в безнадежном положении герой бросался на свой меч, а героиня, подобно Лукреции и Кальфурнии, вонзала в себя клинок стоя. Мечом разрубался гордиев узел любой сложности. Меч стал символом справедливости и мученичества; он уходил вместе со своим хозяином в могилу, как до этого сопровождал его в пиру и в бою. «Положите меч на мой гроб, — сказал, умирая, Генрих Гейне, — ведь я доблестно сражался за свободу человечества». С незапамятных времен Царь оружия, созидатель и разрушитель одновременно, он «высекал историю, создавал народы и придавал форму миру». Он предрешил победы Александра и Цезаря, которые открыли человечеству новые горизонты. Он повсюду распространял яркий свет и многочисленные преимущества войн и побед, чья роль в прогрессе столь важна. Утверждение о том, что «lа guerre а enfanté le droit» — «без войны не было бы права», — далеко не парадоксально. Стоимость жизни, утверждает Эмерсон, тоскливый хаос комфорта и времени, перевешивается той точкой зрения, которую меч открывает на Вечный Закон, реконструирующий и возвышающий общество. Он ломает старый горизонт, и сквозь трещины мы имеем возможность шире взглянуть на вещи. Война улучшает общество, поднимая его над той невыразимой мелочностью и убожеством, которой характеризуется ежедневная жизнь многих. В присутствии Великого Разрушителя мелкая вражда, ничтожная зависть и жалкая злоба затихают в благоговейном страхе. Очень глупой в наши дни звучит шутка Вольтера о войне, когда он заявляет, что война — это когда «король берет кучку людей, которым нечем заняться, одевает их в синее платье ценой по два шиллинга за ярд, обвязывает их шляпы грубой белой тканью, заставляет маршировать и вертеться влево-вправо и отправляет маршем вперед, за славой». Меч, и только меч, поднял самый достойный народ над развалинами беспомощной дикости; а вместе с собой он вел с незапамятных времен по всему цивилизованному миру — Северо-Восточной Африке, Азии и Европе — искусства и науки, которые гуманизируют человечество. На самом деле, какое бы очевидное зло ни творил меч, он действовал во благо высшего окончательного добра. У арабов меч был типом индивидуальности. Так, быстроногий Шанфара поет в своей «ламийе»:
Три друга: бесстрашное Сердце-герой, Меч острый и белый и Лук золотой.
Заид бин-Али хвастается, подобно Мутанабби:
Послушен руке моей мастерской Меч, И служит мне верой и правдой Копье.
И Зияд эль-Аям пишет эль-Мугарая такую эпитафию: «Так умер он, снискав смерть между наконечником копья и лезвием меча». Ныне эта гордость распространилась и на Запад. В рыцарские времена «добрый меч» паладинов и рыцарей породил новую веру — религию Чести, первый шаг на пути к религии гуманизма. Эти люди преподали еще один урок благородной истины, великолепной доктрины, известной стоикам и фарисеям, но непонятно почему забытой всеми остальными: «Твори добро, поскольку творить добро — хорошо». Пренебрежение всеми последствиями подняло их над всеми эгоистическими системами, которые подталкивают человека к тому, чтобы творить добро из личных соображений, чтобы завоевать мир или спасти собственную душу. Так, Аристотель обвинял своих современников, спартанцев: «Это действительно хорошие люди, но у них нет того высшего совершенного качества — любви ко всем стоящим того вещам, благопристойным и похвальным, таким, какие они есть, и ради них самих; не ради тренировки в добродетели или другого мотива, но ради единой любви к присущей им красоте». «Вечный закон Чести, связующий всех и для каждого свой», полностью удовлетворил бы самые высокие ожидания стагирского мудреца. В рыцарских руках меч не знал другой судьбы, кроме свободы и свободной воли; он воспитал сам рыцарский дух, острое личное чувство самоуважения, достоинства и верности, с благородным стремлением защищать слабых от произвола сильных. Рыцарский меч был и остается представительной идеей, сегодняшним и вечным символом всего, что человек больше всего ценит, — храбрости и свободы. Это оружие всюду считалось лучшим другом храбрости и злейшим врагом предательства; спутником власти и знаком командира; видимым и заметным знаком силы и верности, победы и всего, что человечество хотело бы иметь и чем хотело бы быть. Меч никогда не носили цари и не носили перед царями, и клеймо, а не скипетр, отмечало их государственные печати. Как прочный друг короны и горностаевой мантии, меч стал вторым источником чести. Среди древних германцев даже судьи сидели на своей скамье при оружии, а на свадьбах меч представлял жениха в отсутствие последнего. Благородный и облагораживающий; его касание возводило в рыцарский сан. В качестве награды это было высшим признанием доблести воина, доказательством того, что он «столь же храбр, сколь и его меч». Его присутствие было моральным уроком; в отличие от греков, римлян и евреев жители Западной и Южной Европы в ее рыцарский период нигде и ни при каких обстоятельствах не появлялись без меча. Он всегда готов был выпрыгнуть из ножен в случае слабости и по зову чести. Так с его бесцеремонной индивидуальностью меч все еще остается «предостаточнейшим типом и знаком высших чувств и высших стремлений человеческой природы». В обществе положение меча было замечательным. Вид его был ярким; манеры — учтивыми; обычаи его — педантичными, а связи — аристократическими. Даже пороки, его были яркими; в большинстве своем это были неизбежные спутники его применения. Он надменно вел себя, как победитель, как судья; и непременно случались времена, когда его превосходные качества демонстрировали сопутствующие им недостатки. В руках подлецов он слишком часто становился, по «логике силы», демоном, задирой, бандитом, тираном, убийцей, «знаком смерти»; в таких условиях это было «извращением лучшего». Но его прегрешения были временными и частными; достоинства же его для человечества были всеобщими и вечными. Временем расцвета для меча стало начало XVI века, этот великий водораздел, отделяющий темное прошлое Европы от ее блестящего настоящего. Внезапное пробуждение и возбуждение человеческой мысли в этот период стало возможным благодаря оживлению наук и соединению Запада с Востоком; благодаря открытию нового полушария — удвоению мира; благодаря широкому распространению книгопечатания, несущего знание; благодаря так называемой Реформации, этому протесту северян против попытки поработить душу. В это же время в свете вспыхнувшей от работы мысли электрической искры статус меча внезапно изменился. Он уже не был убийцей, став вместо этого защитником, хранителем. Он приучился быть щитом, а не только мечом. И именно тогда возникло фехтование, как таковое, когда «владеть оружием» стало означать «уметь фехтовать». XVI век стал золотым веком меча. В это время меч был не только Царем оружия, но и первостепенным оружием для выяснения отношений между людьми. Затем медленной, спотыкающейся и неслышной поступью подошел век пороха, «подлой селитры». Постепенно меч потерял свое значение главного оружия пехоты, уступив место штыку, этому современному варианту пики, происходящей от копья дикарей, первого из видов «белого оружия», по той лишь причине, что последний можно совмещать с оружием огнестрельным. Веком позже, во время войны федералов и конфедератов Американских Штатов, и кавалеристы стали предпочитать револьверы и ружья сабле, которой пользовались предыдущие поколения. Стало бесспорной истиной, что исход кавалерийского сражения решают шпоры, а не меч. Это никоим образом не уникальный шаг прогресса; это вообще не шаг прогресса, а возвращение к прошлому, к инстинктивному изобретению первобытных людей, это впадение в детство. Обращаясь к баллистике, наука войны практически вернулась к практике первых веков существования человечества, к способу ведения боевых действий, характерному для дикарей и варваров — ведь именно они, как правило, свое оружие метают. Пушка — это баллиста, катапульта, метательная машина, приводимая в действие не мышечной, а химической энергией. Граната — это все та же древняя петарда; подводный выступ броненосца — это давно забытый корабельный таран; энергия пара — это лишь грубая, дешевая замена мышечной силы людей, замена гребцов на скамьях, работой которых можно было управлять с точностью, недоступной для машин, сколь бы искусно сделаны они ни были. Вооруженные страны, которые в Европе вновь становятся придатками к своим армиям, представляют собой дикарскую и варварскую стадии развития общества — доисторические народы, где каждый мужчина от пятнадцати до пятидесяти лет — воин.
История человечества — это история меча. «Белое оружие» — это нечто большее, чем просто «самое древнее, самое универсальное, имеющее больше всего разновидностей оружие, единственное дожившее до наших времен».
