Маргарита Былинкина / Всего один век. Хроника моей жизни
26.06.2011, 21:51
Вместо предисловия
Мои воспоминания не предназначались для печати. И не потому, что их нельзя читать детям и не стоит показывать взрослым. Дело в том, что мои записи трудно назвать литературными мемуарами в обычном смысле слова. Это не исповедальная автобиография исторической знаменитости и не повествование очарованного странника о том, в тени каких светил ему доводилось чай пить. Мои откровенные описания и оценки носят очень личный характер, четко хронологичны и написаны с вполне определенной целью. Если сравнивать мой летописный рассказ с музыкальными формами, можно сказать, что это не героическая симфония во славу и не реквием в память прошлых лет, а камерное музицирование, которое тема за темой, год за годом, событие за событием воскрешает мое прошлое. Кто-то спросит: для чего понадобилось крутить такую документальную киноленту? А разве не интересно тому, кто благополучно «прокрутил» большую жизнь в прошедший мудреный век в нашей замысловатой стране, взглянуть на себя и свое окружение со стороны? Взглянуть, дабы понять, как могло случиться, что, не будучи ни знатной советской дамой, ни сметливой боевой подругой, ни даже простым партийным товарищем или скромным сексотом, я приподняла тяжелый занавес времени, смогла попасть в сказку своего детства — заокеанские страны — и найти там «принца на белом коне»? Как мне посчастливилось не сорваться с подножки поезда, порой громыхавшего по самому краю моего бытия? Почему из многих моих профессий главной для меня стала та, которой я не была обучена? Что сыграло в том и многом другом первейшую роль — характер или судьба? Все это можно понять только теперь, когда пирамида моей жизни, образно говоря, почти уперлась в небеса, и с вершинного пятачка можно обозреть все ее стороны с их острыми гранями и крутыми ступенями. Чтобы лучше уяснить суть происшедшего, мне понадобилось стряхнуть пыль с чудом сохранившихся писем, документов, фотографий и других визитных карточек вчерашней эпохи и включить некоторые из них в рукопись. Не забыты и врезавшиеся в память рассказы моих родителей о самом начале ХХ века, ибо без такой ретроспективы не обойтись для оценки всего пережитого. Поэтому хроника моей жизни начинается «до моей эры», а завершается началом века 21-го, охватывая, таким образом, ровно столетие: 1903–2003 годы. Всего один век. Приведенные в тексте имена и фамилии — тех, кого уж нет и кто пока еще недалече, — не изменены и абсолютно достоверны, равно как и все описываемые факты. Досужие домыслы только сбили бы с пути праведного и помешали бы добраться до истины. Все тайное так или иначе становится явным. Что же, может статься, моя семейная хроника и еще кому-нибудь сослужит службу.
М.Б.
Глава 1. До моей эры Тиха ль украинская ночь?
На первый взгляд ничего не изменилось. Но только — на первый взгляд. Окажись Николай Васильевич Гоголь в начале ХХ столетия на земле Малороссии и пожелай найти усадьбу, подобную той, что была у старосветских помещиков, он, пожалуй, почесал бы в затылке. Вот вроде бы такой же длинный, чисто выбеленный дом, но нет возле него широкой бахчи с желтыми дынями и пузатыми гарбузами, а на этом самом месте разбит парк с цветочными клумбами и лужайками среди кленов и ясеней. Нет лениво жующих волов и телеги на заднем дворе, а стоит теперь в конюшне пара лошадей и бричка на резиновом ходу. Правда, усадьба все так же называется по-хохлацки «хутор», да за домом все тот же неизменный фруктовый сад с кряжистыми яблонями и раскидистыми вишнями, какой был у Пульхерии Ивановны. Только не нашел бы Николай Васильевич, к полному своему разочарованию, ни солений, ни варений в погребе. Теперь урожай плодов и ягод не радовал глаз в кадушках и кринках, а отдавался на откуп мужичкам в черных картузах, по осени отправлявших полные возы яблок на ярмарку в Померках или в Харьков. Именно так, судя по ветхим любительским фотоснимкам, выглядел в первом десятилетии прошлого века хутор Отрадный, принадлежавший моему деду, купцу второй гильдии Александру Иосифовичу Березовскому. С приходом весны яблони и вишни заливали хутор сладчайшим ароматом, но эпоха «Вишневого сада» была уже не за горами. Патриархальные поместья, особенно те, что находились неподалеку от таких крупных городов, как Харьков, превращались в летние резиденции деловых и торговых людей. Обитателям Отрадного была уже неведома уединенная и безмятежная жизнь гоголевских персонажей. Александр Березовский, сын малороссийского помещика Иосифа Афанасьевича Березовского, рано лишился матери, подростком сбежал от мачехи из дому и сам определил свою дальнейшую жизнь. Был на побегушках у дальнего родственника, сахарозаводчика Моисеенко, но одновременно учился торговому делу и в 1891 году сумел закончить Харьковское коммерческое училище имени Александра Третьего, одно из самых солидных учебных заведений Харькова. Через десять лет, в только что наступивший ХХ век, тридцатилетний Александр Иосифович Березовский вошел известным в своих кругах коммерсантом и владельцем магазина меховых манто и мануфактуры на Университетской улице в Харькове. Принадлежность ко второй купеческой гильдии открывала двери в деловые круги всей России. Молодому энергичному купцу верил «на слово» и вел с ним дела сам текстильный магнат Савва Тимофеевич Морозов, однажды во время своих поездок в Малороссию посетивший хутор Отрадный.
На черно-белой фотографии в серой картонной рамке запечатлена теплая компания на террасе сельского дома. Четыре мужчины в темных тройках и белых манишках со стоячими воротничками сидят в плетеных креслах за легким круглым столиком, на котором — ваза с фруктами и бутылка вина. Слева — плотный молодой человек с радушной полуулыбкой, выпрямившись, поднимает бокал. Открытое доброе лицо, светлые волосы ежиком, усы и бородка клинышком — типичный русский интеллигент того времени. Напротив Александра Иосифовича ссутулился с бокалом в руке гость — седой редковолосый и остроносый Савва Тимофеевич, вперив в хозяина испытующий взор. Это — один из последних снимков Морозова. За что подняты бокалы на террасе дома в Отрадном? Возможно, за какое-то совместное начинание. А может быть, в честь рождения второй дочери хозяина дома, появившейся на свет весной этого, 1903-го года и названной Лидией…
Гораздо более частым гостем, наезжавшим из Москвы к Березовским, был торговый партнер Александра Иосифовича, купец-оптовик, торговавший мануфактурой, Александр Платонович Потоловский. Высокий обворожительный господин с усиками, живыми глазами навыкате и громким белозубым смехом. К Александру Березовскому он относился, как к родному. «Саша, — обычно говаривал он, когда оба, завершив деловой визит в Берлин или Париж, собирались покинуть гостиницу, — Саша, заплати, пожалуйста, за мой номер. Потом сочтемся…» Мягко скользнув пальцами по плечу приятеля и небрежно поигрывая тростью, Александр Платонович направлялся к дверям, чтобы больше не думать о подобных мелочах жизни. Если перед обаянием Потоловского не могли устоять партнеры, то о женщинах и говорить было нечего. Ходили слухи, что в каждом российском городе у него имеется дама сердца. Но, может быть, это лишь сплетни завистников. В большой московской квартире Потоловского на Остоженке у него росли четыре сына и две дочери, которых подарила ему хлопотливая кругленькая Надежда Николаевна, урожденная Крутицкая, дочь богатых замоскворецких горожан. В роду Крутицких, говорят, были персы, чему при желании можно поверить, глядя на острый носик с горбинкой и мелко вьющиеся волосы доброй женщины. Потому, мол, и дети у них выдаются более или менее кудреватыми — в мать или лупоглазыми — в отца. В ту далекую пору никому не дано было знать, чем обернется для семьи Березовского близость с семьей Потоловского. Неведомо было и то, что не только отцы, но и их дети и внуки станут попутчиками в будущей сумбурной российской жизни. В первые десять лет ХХ века, в начальные годы промышленного преображения России, харьковчане — родные, знакомые и друзья, — утомленные непривычной бурливостью города, охотно устремлялись летом на природу, в гости к хлебосольному Александру Иосифовичу. В усадьбе Березовских царил, особенно по вечерам, дух ускользавшей уютной патриархальности. Мужчины рассаживались на открытой террасе, укрываясь за полотняными занавесями от комаров, и забивали пульку в преферанс. Деликатный хозяин брал за правило чаще проигрывать, чем выигрывать. Как можно отпускать гостей в дурном расположении духа с полегчавшими карманами? По большим и малым праздникам Отрадный буквально заполонялся близкими и дальними родственниками: приезжали тетушки, дядюшки, кузены, племянники, чьи-то внуки. Желанной гостьей была сестра хозяина дома, щупленькая Варвара Иосифовна, всегда являвшаяся с дочкой Валечкой и со своим дородным мужем Иваном Яковлевичем Минко, полицмейстером города Сумы. Этим гостям особенно радовалась еще совсем малолетняя Лидочка Березовская, которую за круглые карие глазки и вздернутый носик прозвали на хохлацкий манер Кукочкой (то есть куколкой). Две маленькие прехорошенькие кузины в белых пышных платьицах — Лидочка и Валечка, — до упаду набегавшись по цветнику, затевали свой шумный нескончаемый диспут на тему «у кого бант на голове больше и белее». Сыр-бор разгорался из-за какого-нибудь только им одним видимого различия. Взрослые спешили на истошные крики и, казалось бы, улаживали спор, ко всеобщему удовольствию. Воцарялись тишь да гладь, и все было направлялись к накрытому столу, но… Не тут-то было. Кукочка кротко, внятно и убежденно произносила: «У меня — лучше. Потому что — больше». Валечка снова заливалась слезами, ее утешали, Лидочку грозили отшлепать… Но все это не гарантировало мир в будущем. Лидочка с пеленок любила отстаивать справедливость, если была уверена в своей правоте. В саду под кленом, среди робкого аромата резеды и табака застилали белой скатертью большой стол с медным круглым самоваром. Начиналось вечернее чаепитие с яблочным пирогом и неспешными разговорами о том о сем. Иной раз старинные посиделки нарушало вторжение шумного детища XX века. Распахивались главные ворота, и на аллее показывался, хрюкая клаксоном, черный глазастый «форд» вдовы сахарозаводчика Моисеенко. Владелица кондитерской в Харькове и родная тетка Александра Иосифовича Березовского, толстенная Анастасия Афанасьевна зычным голосом приказывала шоферу сгружать с багажника и тащить к столу корзину со свежайшими пряниками, теплыми бубликами и всякими крендельками. Сама она бережно, как икону, несла на руках берестяную плетенку с благоухающими пирожными, дабы, не дай бог, не помялись нежные эклеры и воздушные безе.
Гостей встречала и угощала жена Александра Иосифовича и хозяйка Отрадного Неонила Тимофеевна. Она всегда, а особенно в ту пору, славилась умением вкусно и досыта накормить званых и незваных гостей. Презирая поваренные книги и полагаясь лишь на свое необъяснимо верное чутье, она давала кухарке четкие распоряжения — когда и в какой мере поперчить или посолить, чего добавить или убавить и сколько времени держать в печи или на плите пироги и жаркое. И все у нее получалось на славу. Однако скучным повседневным хозяйничанием Неонила Тимофеевна заниматься не любила. Нрав у нее был переменчивый, характер темпераментный, и все дела вершились по настроению. Не иначе как давала о себе знать кровь ее южных предков, наследие отца, бессарабского помещика Тимофея Севериановича Маркианова. По крайней мере, внешне она на него, говорят, походила.
С плотной глянцевой фотографии задумчиво смотрят глаза, большие и черные. Они спокойно смотрят на вас в упор, но видят не вас, а что-то в глубине ваших зрачков, на самом дне ваших помыслов. Лишь оторвавшись от привораживающего взора, замечаешь правильный овал лица с немного тяжелым подбородком и крупным ртом. Волнистые темные волосы толстым жгутом закручены на затылке. Молодая стройная женщина в легком белом платье. Моя бабушка.
Александр Иосифович повесил в спальне жены большую картину в тусклой золоченой раме с изображением цыганки, гадающей на картах. Лидочка, бывало, пряталась от ее всевидящих глаз за кроватью, за туалетным столиком, за шкафом, но, выглядывая из укрытия, снова и снова встречалась с загадочным цыганским взглядом. Принимала ли Неонила Тимофеевна заехавшую в будни гостью, наносила ли сама визит в своей пролетке, запряженной парой лошадей, она не могла не откликнуться на одну и ту же просьбу: «Дорогая, раскиньте карты на меня…» У нее был дар предвидения, подтверждавшийся самой жизнью. Во всяком случае, ее друзья и знакомые не вершили своих дел — любовных или служебных, — не уговорив ее «посмотреть на картах». Видно, все-таки повстречался когда-то цыганский табор кому-то из Маркиановых в бессарабских степях. Различие характеров не мешало супругам преданно любить друг друга. Взрывной нрав доброй по природе Неонилы Тимофеевны лишь на какие-то минуты мог взбаламутить ровную атмосферу дома. Александр Иосифович, мягко улыбаясь и по привычке щурясь, подходил к жене, обнимал за плечи: «Нилюся, ну же, Нилюся…» — и пожар затухал. Тем не менее отношение к детям у них было совсем разное. В 1906 году родился последний сын — Александр, Шура. Мать не хотела давать ему это имя, говоря, что сын не должен принимать имя отца — это приносит несчастье, — но сдалась на уговоры мужа. Старшая дочь Мария родилась в 1894 году, старший сын Георгий — в 1899-м, а Лидия — в 1903 году. Неонила Тимофеевна не любила заниматься детьми. Нежные чувства у нее вызывали только грудные младенцы. Проходил год, и крошка оказывалась в полном распоряжении нянюшки, простой украинской дивчины, а после достижения четырех лет попадала в руки молоденькой гувернантки. За то время, пока дети находились под присмотром няни-хохлушки, они усваивали массу украинских слов, прочно укоренившихся в их взрослом лексиконе. Лидочка, к примеру, никогда в жизни не говорила «долька апельсина», а только — «скибочка». Дети льнули к отзывчивому, добрейшему Александру Иосифовичу. Младшие, особенно в счастливые летние дни — вплоть до 1912 года, — не отходили в Отрадном ни на шаг от отца, приезжавшего из города. Темноглазый шалун Шура удостаивался особого внимания матери, но Кукочка-Лидочка среди всех равно любимых отпрысков все-таки была любимицей отца. И она в нем души не чаяла, да и походила на него — и внешностью, и характером — больше всех остальных.
Чудом сохранилось много любительских коричневых фотографий на тонкой глянцевой бумаге — отпечатков жизни почти вековой давности. Вот Александр Иосифович сидит в кресле возле садовой ограды. На одном колене у него Лидочка в платьице с кружевным воротничком, на другом — маленький Шурик. Вот отец лежит на боку в траве под деревьями, а верхом на нем — Лидочка. Вот он стоит — в белой косоворотке и в широкополой светлой шляпе — около стога сена посреди широкого луга. На самом верху копны сидит Шурик, которого отец поддерживает рукой, а рядом, привалившись к стогу, руки в боки, глядит в объектив Лидочка. А вот фотография 1910 года. Александр Иосифович сидит в летнем костюме и в соломенной панаме на скамейке у дома. Он заметно располнел, грустные, а не смешливо сощуренные, как всегда, глаза глядят в даль. К его плечу прижалась, счастливо улыбаясь, семилетняя Лида. Косы до пояса, светлое узкое платье, кожаные ботиночки… Взрослая дочь, красавица Маруся, позировала домашнему фотографу всегда в одиночестве и, как правило, в больших модных шляпах, а сам фотограф, старший сын Березовских Георгий, запечатлен всего лишь на одном снимке.
Георгий Березовский — по-домашнему Жоржик — был светловолос и сероглаз, явно выдавшись в какого-то польского предка по отцовской линии, да и способностями он пошел в отца. За успехи и прилежание в школе при Харьковском высшем коммерческом училище родители подарили ему фотоаппарат на трехногом штативе. Мальчик таскал громоздкую штуковину по дому и парку, вынуждая и гостей и домочадцев застывать в разных позах. Фотоснимки не помещались в альбомах, торчали из книг, копились в пакетах, пока само время не заставило сделать отбор… А Жоржик все снимал и снимал, будто задался целью запечатлеть на века домашний колорит и лица близких. Ему-то самому это богатство пригодилось намного меньше, чем кому бы то ни было из них. Старшая из четверых детей, Мария, которую дома на ласковый украинский манер называли Марусей, росла особняком. У нее были свои интересы, и мир младших ее не волновал. Тихо и мирно закончив гимназию, не выказывая никаких особых пристрастий и способностей, кроме некоторых музыкальных, Маруся поступила в Харьковскую консерваторию, где стала заниматься по классу фортепиано. Однако неприметная миловидная девочка все же нашла, чем удивить родных и знакомых. С годами Маруся становилась все изящнее, все краше. На девушку начинали оборачиваться чужие люди на улице. Дома считали, что Маруся делается похожей на брата Неонилы Тимофеевны, тонколицего и темноглазого красавца Мануила Тимофеевича Маркианова, большого любителя женщин, лошадей и пирожных, которые он поглощал по дюжине за раз.
Ранней осенью Березовские перебирались из Отрадного в Харьков. До рождения младших детей семья жила на Чеботарской, 23, в собственном доме, который Неонила Тимофеевна унаследовала вместе с братом и сестрой от своего отца. Когда дела у Александра Иосифовича пошли в гору, он приобрел большую квартиру в центре города на Сумской улице. В городской квартире тоже нередко собирались гости и уютно попыхивал самовар. По сравнению с летним многолюдьем, круг гостей здесь был теснее, и свободное время зачастую посвящалось развлечению, которое так любил хозяин дома. Хотя Александр Иосифович и тут отдавал дань преферансу, но всему предпочитал вечернее музицирование. Согревшись с мороза легким ужином и аглицким чаем, небольшое общество переходило в гостиную. Те, кому за недостатком талантов отводилась роль слушателей, рассаживались в креслах. Белая клавиатура черного «Бехштейна» поблескивала под свечами в фортепианных канделябрах. Домашние исполнители настраивали себя на романтический лад, роясь в нотах на низкой медной этажерке, где грудились партитуры и клавиры опер, потрепанные нотные тетради и увесистые папки — собрания романсов в твердых лиловых переплетах с золотой монограммой «А.Б.» на обложках. Концерт начинался. Александр Иосифович Березовский обладал несильным, но приятным баритоном и обожал старые русские романсы. Со временем Маруся стала его неизменным аккомпаниатором, а иной раз и солировала, подтверждая репутацию прилежной консерваторской студентки. Он особенно любил серенаду Глинки «От Севильи до Гренады…», с которой всякий раз шутливо обращался к своей любезной Неониле Тимофеевне: «О, выйди, Низетта… («…ко мне из клозета», — успевал шепнуть Жоржик Лиде и получить от сестры удар локтем)… О, выйди, Низетта, ко мне на балкон!» Когда доходила очередь до могучей Кати Сокольской, племянницы Александра Иосифовича, чудилось, что не только воздух, но и сами стены вибрируют от ее редкого по силе и красоте меццо-сопрано. Екатерине Николаевне Сокольской прочили большую певческую карьеру, но Первая мировая война и последовавшая за ней российская круговерть заставили ее забыть о пении: на руках у нее оставались пять младших сестер, которых надо было выходить и выкормить… Катя с особым настроением исполняла арию Вани из оперы Глинки «Жизнь за царя». На сцене Ваня, как известно, стучит кулаками в запертые ворота и громогласно умоляет: «Отворите! Отворите!» Катя словно чувствовала, что вся ее жизнь будет отражена в одной этой сцене.
Гвоздем домашних музыкальных вечеров оставался все-таки Иван Иосифович Березовский, младший брат Александра. Он окончил Петербургскую Императорскую консерваторию и был приглашен на стажировку в Мариинский театр. Его великолепный бас-баритон обещал блестящее будущее. Карьеру свою Иван загубил сам, вернее, его нелепое недомогание, называемое «лампенфибер», а попросту — сценическая лихорадка. Едва статный богатырь Иван Березовский выходил на сцену, у него перехватывало горло. Не то чтобы петь — он слова не мог произнести. Зато в квартире на Сумской распевался от души и доставлял слушателям неописуемое удовольствие. Нежданно-негаданно музыкальные таланты проявились и у младших членов семейства. Однажды вечером подходит Маруся к пианино и начинает шелестеть нотами, отыскивая заданную на дом пьесу. Она занималась в классе итальянской знаменитости, профессора Мазетти и с великим старанием выучивала уроки. Возле инструмента, как всегда, вырастает семилетняя Лидочка, но на этот раз не замирает, как обычно, за спиной старшей сестры, а вовсе не скрывает своего бодрого настроения. «Ты опять здесь? Нельзя ли потише?» — говорит Маруся. «Ладно. Давай сначала поиграем в четыре руки!» — неожиданно выпаливает младшая сестра. Маруся, оторопев от подобного нахального требования, невольно позволяет девочке придвинуть к пианино стул с подушкой. «Что же мы с тобой играть-то будем?» — «Марсельезу!» Маленькие ручки уверенно опускаются на клавиши, и сестры начинают играть. Потом следуют некоторые пьесы, которые Маруся долго и скрупулезно разучивала. Старшая сестра не верит своим глазам: Лида играет их не на слух, а по нотам. Пальцы шустро бегают по клавишам, глаза без запинки скользят по сплетениям и россыпям нотных знаков. Маруся, опустив руки, удивленно слушает. Секрет раскрылся просто. Девочка, стоя за спиной сестры, пока та терпеливо разбирала пьесы по нотам, улавливала и запоминала взаимосвязи нот, клавишей и звуков. Оставаясь дома одна, усаживалась за пианино и с удовольствием воспроизводила услышанное и увиденное. Со временем Лида стала прекрасно играть и читать с листа самые сложные вещи — Шопена, Шуберта, Бетховена, — никогда не интересуясь, как называются все эти черные закорючки на нотных линейках. В детские годы она и не подозревала, чем станет для нее фортепианная музыка в будущем. Маруся не удосужилась дать сестре хотя бы один урок. У в зрослой красивой барышни было много других забот. В ее жизни музыка не сыграла никакой роли, умение играть было для нее не более чем необходимым аксессуаром воспитанной дамы. В роду Березовских было немало певцов и музыкантов, но широкую известность получил лишь один — Максим Созонтович Березовский. Он вошел в историю русской музыкальной культуры как один из самых ранних профессиональных композиторов и автор первой русской оперы. О Максиме Березовском написано много музыковедческих работ и беллетристических сочинений, однако многое, связанное с личностью замечательного музыканта XVIII века, остается тайной. Не найден его музыкальный архив, часть которого обнаружена в Италии. Неизвестна причина его трагической смерти в раннем, почти лермонтовском возрасте. --------------------------------------------------------------
"Скачайте
всю книгу в
нужном формате и читайте дальше"
Вместо предисловия
