Насколько я помню, куда бы ни забрасывала меня судьба, странные и непонятные узы всегда притягивали меня к Жизору и долине реки Эпты. Я родился совсем в другом месте, и с Жизором у меня не было ничего общего. Я попал в эту область только в двадцать лет. Однако это место казалось таким близким, вроде тех, что являются человеку в детских грезах; при виде жизорского пейзажа создается впечатление, будто ты уже был там однажды, пусть это было в предыдущей жизни. Но, как бы то ни было, Жизор, долина Эпты будоражили мое воображение. Я всегда гордился своей интуицией, своего рода врожденным даром, который, не сомневаюсь, я унаследовал от своих кельтских предков и который позволяет мне смутно ощущать истинную сущность вещей, незаметную за внешним фасадом. Я всегда хотел, чтобы мои мечты стали реальностью, потому что верю во всемогущество разума. Но я понял: чтобы эти мечтания воплотились в настоящей жизни, надо подчинить их игре в материю, то есть внешнего облика, наполнить их реальным содержанием. Мой рационалистический ум не склонен верить предположениям, даже самым незначительным, если я не узнаю, на чем они основываются. Я вовсе не отрицаю существование смутных сил бессознательного — напротив, я предоставляю им средство для воплощения. Так, я задался вопросом, почему и как мой разум путешествует по просторам Вексена в поисках затемненной зоны, располагающейся вдоль извилистого русла Эпты, под самыми стенами Жизорской крепости. Как говорится — кто ищет, тот найдет. Из глубин моей памяти всплывает картинка времен моей юности, которая, однако, связана не с Жизором, но с Сен-Клер-сюр-Эпт. Речь идет о глуповатой иллюстрации из школьного учебника по истории Франции для начальных классов. На ней был изображен норманнский вождь Роллон, приносящий оммаж французскому королю Карлу III Простому. Подпись под рисунком гласила, что гордый норманн, которому предстояло поцеловать ногу государя, не захотел преклонять колени: он смело взял королевскую ногу и рванул ее вверх, сбросив несчастного Карла с его трона. Да, подчас поражаешься, как сильно детские иллюстрации из наших «Историй Франции» повлияли на наше воображение! И к эпизоду с Роллоном присоединяется другой: картинка со стареющим Карлом Великим в кресле, с печалью наблюдающим через окно своего дворца за ордой неистовых норманнов, готовых разграбить и сжечь монастырь. Однажды стоило бы написать историю по мотивам картинок из наших учебников! Но именно в эти картинки и уходит корнями моя мечта о Жизоре. Поначалу это не имело никакого отношения к тамплиерам. Но, напротив, норманны напирают со всех сторон, обгоняемые своей жуткой славой, которая, скажем прямо, была не чем иным, как обманом, поскольку викинги были не более — впрочем, и не менее — жестокими грабителями, чем другие, так называемые христианские народы той эпохи. В данном случае долина реки Эпты с раннего возраста представлялась мне границей, за которой все еще обретаются грозные норманны, о чьих грабительских набегах мне рассказывали в школе. Кроме того, для меня, жителя Парижа, долина Эпты была самой близкой природной границей. Я чувствовал, что между французским и нормандским Вексенами должно существовать фундаментальное различие, что Нормандия не Иль-де-Франс и даже не Франция. Я знал, что долгое время Нормандия принадлежала англичанам; мне еще рассказывали, что нормандцы завоевали Англию: как в таких условиях не рассматривать Нормандию как колыбель будущего государства Великобритании? Эта мысль о присутствии в самом сердце Франции «чужой земли» захватила меня, тем более что я напоминал себе, как множество бретонцев участвовали в завоевательном походе на проклятых англосаксов, изгнавших моих далеких предков с их родного острова, заставив их пересечь Ла-Манш и обосноваться в Арморике. Вдруг нормандцы из врагов превратились в моих союзников, и цитадель Жизора, расположенная в семидесяти километрах от Парижа, стала первой вехой на пути, ведшем меня в воображаемую страну, которую я создавал по велению сердца и зачастую неосознанных устремлений, которые так характерны для ностальгических мечтаний юноши, считающего себя изгнанников из родных краев. Другие факторы побуждали меня верить в реальность этой границы, особенно знакомство со средневековой литературой. Я довольно быстро выяснил, что большинство старых текстов этой литературы, которую называют французской, были составлены на англо-нормандском диалекте, начиная с знаменитой «Песни о Роланде». Что же касается «бретонских романов», то есть романов артуровского цикла, то, за исключением произведений Кретьена де Труа, они были написаны нормандскими клириками, в той или иной степени подчинявшимися королю Генриху II Плантагенету: «Роман о Бруте» (то есть о бретонцах) Роберта Васа, «Тристан» Беруля и Фомы Англичанина, «Безумие Тристана» (оксфордский манускрипт), лэ Марии Французской, которая, невзирая на свое имя, принадлежала к англо-нормандскому роду и, вероятно, приходилась сводной сестрой Генриху II. Мне, в то время все сильней ощущавшему себя настоящим бретонцем и гордившемуся славными бретонскими традициями, было очевидно, что нормандцы не могут быть никем, кроме как друзьями. Ну разве не их стараниями удалось познакомить мир с кельтскими легендами? Ведь именно благодаря им я заинтересовался их историей, литературой, готическим и романским искусством. Увы, все это произошло во время Второй мировой войны. Каждый день я узнавал, что тонны бомб обрушиваются на нормандские города. Что могло уцелеть там после таких разрушений? Сколько великих произведений искусства погибло под этим яростным смерчем? Эти скорбные события только увеличили мою симпатию к Нормандии, где все еще жил, я знал это, дух прежнего рыцарства и творения строителей соборов. По другую сторону Эпты, по другую сторону «границы», целая цивилизация была на грани исчезновения. Первый раз я побывал в Жизоре в 1948 году. Старенький поезд, унесший меня за пределы парижского времени, долго петлял среди пригородных садов, затем пересек по мосту Уазу и выехал на озаряемое солнцем и продуваемое ветрами вексенское плато. На выходе из вокзала у меня вдруг появилось чувство, будто я оказался вне , на другой стороне границы, которую так давно хотел перейти. Правда, этот вокзал находился на левом берегу Эпты, то есть на французской стороне. Но напротив возвышалась внушительная громада замка. При виде этой твердыни я вспомнил слова французского короля Филиппа-Августа, сказавшего о ней: «Я хотел бы, чтобы стены этой крепости были украшены драгоценными каменьями, а каждый камень был из золота и серебра — при условии, что об этом не знал бы никто, кроме меня». Эта фраза юного короля была, без сомнения, шуткой, но шуткой, которая показывает, какую важность придавали во Франции и Англии жизорскому замку как звену политической и матримониальной стратегии. Но эти слова приобрели особое значение, когда их связали с легендарным сокровищем тамплиеров, якобы хранившимся в этих местах. Однако в 1948 году я еще равным счетом ничего не знал об этом кладе, как и о раскопках, начатых хранителем замка. Дряхлый автобус провез меня по улицам города. Повсюду виднелись следы войны: руины напоминали о немецких бомбардировках, уничтоживших центр Жизора в 1940 году. Нельзя было без слез смотреть на обгоревший, полуразрушенный остров собора. На мгновение мне показалось, что я снова очутился в том ужасном времени, когда смерть ливнем падала с небес, извергаемая из недр германских самолетов с черными крестами, этими кошмарными Стукас, которые пикировали с поистине адским воем. Я был знаком с такими сценами войны не понаслышке. В 1940 году мне уже доводилось переживать немецкие бомбардировки. Мне вспомнилось, как мы вдвоем с бабушкой, растерянные и перепуганные, скитались по дорогам Верхней Нормандии в бессмысленной надежде попасть в недоступную Бретань. Заслышав рев моторов Стукас, мы сразу бросались в придорожную канаву. Этот рев навеки останется у меня в памяти, как и стрекотание пулеметов и черные кресты на крыльях этих кошмарных железных птиц. Для нас все происходившее было настоящим кошмаров. Только значительно позднее я узнал, что эти кресты ранее принадлежали тевтонским рыцарям, извечным соперникам тамплиеров. Но в июле 1948 года, когда я, двадцатилетний юноша, приехал в Жизор, солнце навевало лишь радость и надежду. Вскоре покинув Жизор, я углубился в территории нормандского Вексена, в направлении леса Лиона. Миновав Безю-Сент-Элуа, Этрепаньи, Дудовиль я, наконец, добрался до Пюшей, где меня ждали: повсюду глазам открывались мирные пейзажи полей, где урожай злаков должен был превратиться во вкусный хлеб, как и много лет назад, выпекаемый в больших печах в деревнях, окруженных живыми изгородями. Жизнь налаживалась. В Пюшей — тогда я еще не знал, что в то же время там остановился поэт Луи Гильом, еще один бретонский изгнанник, ставший потом моим другом, — я увидел деревянную паперть у маленькой церкви, столь характерной для Верхней Нормандии: следы пребывания викингов в этом месте были очевидны, хотя о них тогда редко вспоминали. Пюшей, эта деревушка, едва виднелась на фоне зелени, посреди равнины, ныне отданной под индустриальное окультуривание. При первом взгляде она напоминала мне садик, где везде росли цветы — у оград и стен домов. Я вспоминаю, как жил в группе молодых людей в одном из этих домов с цветами, стоявших перпендикулярно к дороге, за которым начинался сад, выходящий прямо в окрестные поля. Пожилая женщина, чьего имени я никогда не знал, но которую мы звали «матушкой», управлялась с делами на кухне; ей помогал мальчишка, выполнявший любые поручения. Дом принадлежал францисканцу, странному, замечательному человеку, бретонцу по происхождению, отцу Мари-Бернарду. Я познакомился с ним случайно, при других обстоятельствах, но так никогда и не понял, чем он занимается, ни с какой целью он время от времени собирает всех нас в то одном, то другом доме, где, неизвестно в силу каких таинственных соглашений, ему предоставлялась власть над людьми и вещами. В общем, не важно. Я пережил немало интересных мгновений посреди этой маленькой братской общины, которая подчинялась только одному правилу — правилу дружбы. Вечером, после ужина, начиналось бдение: каждый из нас рассказывал свою историю, либо веселую, либо серьезную, исполнял песню, вспоминал о своем прошлом. Эти вечерние беседы заканчивались молитвой и песнопением во славу Богородицы. Вот там я еще раз услышал рассказы о Жизоре. Мне сказали, что неподалеку от церкви есть меровингское кладбище, с могилами, где лежат драгоценные предметы. И эти предметы, заверили меня, не были потеряны для всего мира. Местные жители якобы верили в то, что в подвалах Жизора на протяжении долгих веков клад стережет сам дьявол. И горе тому, кто проникнет в подземные крипты единственно ради того, чтобы присвоить сокровище! Ему грозит вечно корчиться в адских языках пламени. Другие наши собеседники, настроенные куда более прозаически, считали, что никакого клада и в помине не было: просто немцы соорудили в крепости огромный резервуар, где хранили бензин во времена оккупации. Так они надеялись уберечь топливо от английских бомбардировок, поскольку жизорская цитадель была священным и полным исторических воспоминаний местом для граждан Соединенного королевства. История с резервуаром для бензина действительно имела место, и поэтому в 1964 году по распоряжению министерства двор замка залили бетоном. Тем не менее, хоть имя тамплиеров на наших сборищах и не произносилось вслух, намеки на сокровище, погребенное где-то в подземельях Жизора, звучали постоянно, пусть и в виде самых разных легенд. Что же касается подземелий, то о них мы тоже говорили. В Жизоре они были повсюду. По словам моих товарищей, нормандский Вексен напоминал громадную головку сыра, так много в нем ходов и таинственных подземных коридоров. То была истинная правда, и один из таких ходов существовал между замком и церковью Сен-Жерве-Сен-Проте: во время бомбардировок 1940 года случайно открылся вход в ранее никому не известное подземелье. Другой подземный коридор вел от того же замка до донжона Нефль-Сен-Мартен, что довольно логично, поскольку нефльская крепость построена раньше, чем Жизор, те, кто возводил Жизор, приходили из Нефля, и было бы странно, если бы они не наладили сообщение между двумя укрепленными точками оборонительной системы в долине Эпты. Кроме того, добавил еще один мой приятель, есть еще одно большое вымощенное плитами (откуда всплыла эта подробность?) подземелье, связующее Жизор с Шато-сюр-Эпт, чьи развалины можно увидеть на Сен-Клер-сюр-Эпт, словно они все еще защищают въезд в Нормандию от тех, кто по национальной дороге № 14 направляется в Руан. Потом все мы поговорили о подземном сообщении между Жизором и Андели, точнее, Шато-Гайяром. В этом пункте я не был согласен, поскольку известно, что Шато-Гайяр построил Ричард Львиное Сердце, чтобы восполнить потерю Жизора. Но я готов был поверить в подземные залы под церковью Безю-Сент-Элуа и таинственную символику прекрасного креста в Нефле. И мне понравился рассказ о Мортемере. Об этом цистерцианском аббатстве, разрушенном во времена Французской революции и теперь частично восстановленном, где Генрих I Английский умер от несварения желудка (вот такие изыски нормандской гастрономии), ходили странные легенды. Иногда вечерами там слышали необъяснимый шум. Во время Первой мировой войны один английский шофер встретил там призрак монаха и детально описал его кюре из Лион-ля-Форе, который распознал по рассказу костюм цистерцианца XII века. Кроме того, дама Бланш часто в безлунные ночи приходила поплакать под окна замка, и нередко можно было встретить там молчаливую вереницу призрачных монахов, перебитых в эпоху Революции, идущих по направлению к церкви. Наступала ночь, и тогда мы начинали вместо подземелий рассказывать друг другу страшные истории про привидения. Да, вот бы у нас было больше времени, мы вполне могли бы найти хоть какую-нибудь вещицу, может, клад или обрывки ценного документа. Отчасти такой энтузиазм объясняется тем, что отец Мари-Бернар, который искренне забавлялся, слушая наши глупости, можно сказать, подлил масла в огонь, приготовив для нас великолепный грог (смесь воды, сахара и рома, который горел в стакане). Ясно, этот напиток только распалял наше воображение. Местные молодые люди из нашей компании пересказывали то, что они слышали на подобных вечеринках в кругу семьи или друзей. Мысль о тайном подземелье, спрятанных — и проклятых, поскольку их стерегли злые силы, — кладах, документах, способных сотрясти весь мир, стали для нас реальностью. И все это происходило в 1948 году , то есть за двенадцать лет до того, как публикация одной книги, внешне серьезной, но на деле такой же нелепой, как и наши беседы в Пюшей, не привлекла внимание читающей аудитории к загадке золота тамплиеров из Жизора. Речь шла о кладе, спрятанном в Жизоре и подземельях всего Вексена. Так, этот край, который некогда будоражил мое воображение, край, о котором я в основном знал только по книгам, стал мне близким и родным. Это пребывание в Пюшей помогло мне увидеть в Жизоре не только одно из звеньев нормандской оборонительной системы против французских королей, но также своего рода загадочный полюс, средоточие тайн. Я посетил Мортемер со своими друзьями. Там мы попытались вызвать местных призраков. По правде, мы просто забавлялись. Но на обратном пути грузовик, в который мы набились, вышел из строя. Совпадение? Я побывал и в Безю-ла-Форе. Меня все больше начинала интересовать этимология, и это странное название привлекло мое внимание: оно было явно кельтского происхождения, но означало ли оно просто «березы», «могилы» (что более правдоподобно), или оно образовалось от сокращения древнего albodunum , иначе говоря, «белой крепости», и почему в краю Од, точнее, в Разе, неподалеку от Ренн-ле-Шато, есть еще один Безю, где в свое время обосновались тамплиеры — при довольно смутных обстоятельствах? Это название — Безю — заинтриговало меня еще сильнее, когда я услыхал о существовании Безю-Сент-Элуа, совсем рядом с Жизором; также я узнал, что слово «Безю» входит в название другого прихода в Нижней Нормандии, милой деревеньки Безанкур. Все мы тут же отправились в это местечко, на том же самом грузовичке, чтобы поприсутствовать на празднике Св. Христофора, покровителя прихода. По случаю этого праздника устраивали торжественную мессу, процессию и традиционное благословение средств передвижения. Было общеизвестно, что кюре Безанкура открыто сожительствовал со свой служанкой и имел от нее ребенка, которого очень любил. Архиепископ Руанский было захотел перевести в другое место этого малощепетильного служителя Церкви, но прихожане, которые питали привязанность к своему кюре, резко воспротивились этому решению. В конце концов, даже папа Климент V, один из главных действующих лиц дела тамплиеров, в свое время беззастенчиво тратил церковную казну — то есть деньги, формально принадлежавшие верующим, — чтобы оплатить расходы своей любовницы, прекрасной графини Маршской. Но тогда никто и слова не осмелился бы об этом молвить. В нашем же случае все всё знали, и прихожане были не единственными, кто помогал — зная истинную причину — этой необычной семье. В то время я еще не слышал об аббате Беранже Соньере, ни даже о кюре Юруфля, который всколыхнул общественное мнение в 50-е годы зверским убийством своей беременной любовницы. В любом случае, кюре Безанкура не находил клад в одной из алтарных опор своей церкви, как Соньер. Он жил очень скромно. Это был симпатичный и открытый человек, а его «служанка» отличалась добрым и отзывчивым нравом. Я не знаю, что стало с этим священником, но мне говорили, что св. Христофор никогда не существовал и речь идет о благочестивой легенде. Он якобы творил чудеса вместе со св. Георгием, который также не существовал на самом деле. Определенно я могу сказать про эту поездку в Безанкур только одно: 25 июля 1948 года мы пели в хоре от чистого сердца во время торжественной мессы, а затем в полном составе присутствовали на традиционной церемонии благословения. В этой церемонии, которую нынешняя Церковь считает недостойным пережитком прошлого суеверия, на самом деле есть что-то очень трогательное и достойное. По правде сказать, Римская церковь не совсем еще от нее отказалась. И если я иронизировал по поводу св. Христофора, который не существовал на самом деле и, однако, совершал чудеса, то потому, что знаю — надо уметь видеть дальше официальных версий, распространяемых персонажами, приобретшими себе право считаться непогрешимыми, право, на которое никогда не претендовали первые апостолы. ------------------------------------------------------------
"Скачайте
всю книгу в
нужном формате и читайте дальше"
Насколько я помню, куда бы ни забрасывала меня судьба, странные и непонятные узы всегда притягивали меня к Жизору и долине реки Эпты. Я родился совсем в другом месте, и с Жизором у меня не было ничего общего. Я попал в эту область только в двадцать лет. Однако это место казалось таким близким, вроде тех, что являются человеку в детских грезах; при виде жизорского пейзажа создается впечатление, будто ты уже был там однажды, пусть это было в предыдущей жизни. Но, как бы то ни было, Жизор, долина Эпты будоражили мое воображение.
