Когда я пришел на кладбище, кто-то копал в его углу могилу. Я помню это совершенно отчетливо, потому что этот факт как бы очертил место действия почти всего, что затем произошло. С берез на запад от церкви поднялось пять или шесть грачей, которые сердито перекликались, пока я пробирался между могильными плитами к разрытой могиле. Воротник моего плаща был поднят — дождь лил вовсю. Тот, кто находился в яме, тихо разговаривал сам с собой. Слов его расслышать было невозможно. Я подошел к куче свежей земли, увернувшись от вылетевших комьев, и заглянул вниз. — Мерзкое утро для такой работы, — сказал я. Он поднял голову и оперся на лопату — глубокий старик в матерчатой кепке, в ветхом, покрытом грязью костюме и накинутым на плечи мешком. Щеки у него запали и были покрыты седой щетиной, глаза слезились и ничего не выражали. Я начал снова. — Дождь, — произнес я. В глазах у него отразилась какая-то мысль. Он посмотрел на хмурое небо и почесал подбородок: — Ухудшится, прежде чем улучшится, скажу я вам. — Вам, должно быть, трудно в такую погоду, — продолжал я. На дне ямы плескалось по меньшей мере на шесть дюймов воды. Он ткнул лопатой в дальний угол могилы, и тот обвалился, как будто лопнуло что-то прогнившее, и земля покатилась вниз. — Могло бы быть и хуже. Они все время пихают столько народу в эту свалку костей, что люди не превращаются больше в землю. Новых кладут в месиво из старых. Он рассмеялся, обнажив беззубые десны, затем нагнулся, покопался в земле под ногами и вытащил косточку пальца. — Понятно? Даже для профессионала-писателя, которому в жизни приходится сталкиваться с разными вещами, есть предел того, что можно вынести, и я решил, что мне пора идти дальше. — Я правильно понял? Это католическая церковь? — Здесь все римские католики, — сказал он. — Всегда были. — Тогда вы, может, поможете мне? Я ищу могилу или, возможно, памятник в самой церкви. Гаскону, Чарлзу Гаскону. Морскому капитану. — В жизни о таком не слыхал, — сказал он. — А я здесь могильщиком сорок один год. Когда его похоронили? — Примерно в 1685 году. Выражение лица его не изменилось. Он спокойно сказал: — А, значит, это еще до меня. Отец Верекер — вот кто может что-то знать. — Он в церкви? — Там или дома. По ту сторону деревьев позади забора. В этот момент по какой-то причине колония грачей на березах над нашими головами пришла в движение, десятки птиц закружились под дождем, наполняя воздух шумом. Старик посмотрел на них и швырнул косточку вверх. Затем он сказал очень странную вещь. — Шумные дьяволы! — крикнул он. — Возвращайтесь в Ленинград. Я было уже повернулся уйти, но, заинтересованный этими словами, остановился. — Ленинград? — спросил я. — Почему вы так сказали? — А они оттуда. И скворцы тоже. Их окольцевали в Ленинграде, а в октябре они появляются здесь. Им там слишком холодно зимой. — Правда? — спросил я. Могильщик очень оживился, вытащил из-за уха полсигареты и сунул в рот. — Там зимой так холодно, что у медной обезьяны может все отмерзнуть. Во время войны под Ленинградом умерло много немцев. Их не убили или там еще что-нибудь. Они просто замерзли насмерть. К этому моменту я был уже сильно заинтригован и спросил: — А кто вам все это рассказал? — О птицах? — На его лице появилось хитрое выражение. — Как же, Вернер рассказывал. Он все знал о птицах. — А кто был этот Вернер? — Вернер? — Могильщик несколько раз моргнул, на лице снова появилось тупое выражение, но истинное или нарочитое — сказать было невозможно. — Он был хороший парень, этот Вернер. Хороший парень. Им бы не следовало с ним этого делать. Он нагнулся над лопатой и снова начал копать, полностью меня игнорируя. Я постоял немного, но было ясно, что больше он ничего не скажет, и поэтому с явной неохотой, ибо то, что я услышал, безусловно, обещало интересную историю, повернулся и стал пробираться среди могильных плит к главному входу в церковь. На паперти я остановился. На стене церкви висела доска для объявлений из темного дерева, вверху которой потускневшими золотыми буквами было написано: «Церковь Святой Марии и Всех Святых, Стадли Констабл», а ниже указано время богослужения и исповеди. Внизу стояло: «Отец Филипп Верекер, иезуит». Дверь была дубовая, очень старая, обшитая полосками железа, усеянными гвоздями. Бронзовая ручка — в виде головы льва с большим кольцом в пасти. Чтобы открыть дверь, кольцо надо было повернуть. Открывалась она со слабым, но зловещим скрипом. Я ожидал, что внутри будет темно и мрачно, но вместо этого увидел средневековый собор в миниатюре, залитый светом и удивительно просторный. Аркада нефа была великолепной, огромные нормандские колонны устремлялись к дивному деревянному потолку, богато украшенные барельефами фигурок людей и животных. И все это находилось в отличном состоянии. Ряд круглых окон, освещавших хоры, располагался высоко с двух сторон и давал много света, так удивившего меня. Возле прекрасной каменной купели на стене висела крашеная доска, на которой были написаны имена всех священников, служивших в этой церкви, начиная с Рафа де Курси в 1132 г. и кончая Верекером, который пришел сюда в 1943 г. В глубине находилась маленькая темная часовня, в которой перед изображением Девы Марии мерцали свечи, и казалось, что она плывет по воздуху. Я прошел мимо нее по центральному проходу между скамьями. Было очень тихо, от лампы в ризнице падал рубиновый свет, у алтаря — крест XV столетия с распятым Христом, дождь барабанил по окнам. Позади меня раздался скрип, и сухой, твердый голос спросил: — Могу я вам помочь? Я обернулся и увидел священника, стоящего в проеме часовни Девы Марии, — высокого, сухопарого мужчину в поношенной рясе. Его седые волосы с металлическим отливом были очень коротко пострижены, глаза глубоко запали, как будто он недавно болел, и впечатление это усиливала туго натянутая на скулах кожа. Лицо было странное. Человек этот мог быть солдатом или ученым, но это меня не удивило, когда я вспомнил, что на доске объявлений значилось, что он иезуит. Заметно было также, что боль — его постоянный спутник, и когда священник подошел, я увидел, как он тяжело опирается на палку из терновника и тянет левую ногу. — Отец Верекер? — Точно. — Я разговаривал со стариком на кладбище, могильщиком. — А, да, Лейкер Армсби. — Если это его имя. Он сказал, что вы, возможно, сможете мне помочь. — Я протянул руку: — Кстати, меня зовут Хиггинс. Джек Хиггинс. Я писатель. После недолгого колебания он пожал мне руку, но задержка произошла просто потому, что ему пришлось переложить палку из правой руки в левую. И все же в нем чувствовалась сдержанность, а может, это мне показалось. — Чем же могу вам служить, мистер Хиггинс? — Я пишу серию статей для американского журнала, — сказал я. — Исторических. Вчера был в церкви Святой Маргариты в Клейе. — Прекрасная церковь. — Он сел на ближайшую скамейку. — Простите, я теперь довольно быстро устаю. — Там на кладбище есть могильная плита, — продолжал я. — Возможно, вы ее помните? «Джеймсу Гриву…» Он тут же перебил меня: — «…который помогал сэру Клудесли Шовелу сжечь корабли в порту Триполи четырнадцатого января 1676 г.». — Он показал, что умеет улыбаться. — Но эта эпитафия широко известна в этих местах. — По моим данным, когда Грив был капитаном «Орандж три», у него был помощник по имени Чарлз Гаскон, который впоследствии стал капитаном военного корабля. Он умер от старой раны в 1683 г., и вроде Грив привез его хоронить в Клейе. — Понятно, — сказал он вежливо, но без особого интереса, и в голосе его послышалось некоторое нетерпение. — На кладбище в Клейе нет никаких его следов, — сказал я. — Нет их и в церковных книгах. Я побывал в церквах в Уивтоне, Глэндфорде и Блэкни с тем же результатом. — И вы думаете, что он может быть здесь? — Я снова просмотрел свои записи и вспомнил, что мальчиком он был католиком, и я подумал, что он, возможно, похоронен на католическом кладбище. Я остановился в отеле в Блэкни и разговорился там с одним из барменов, который сказал, что в Стадли Констабл есть католическая церковь. Это действительно забытое богом место. Я искал его целый час. — Боюсь, что зря. — Он встал, опираясь на палку. — Я в этой церкви двадцать восемь лет и могу уверить вас, что никогда не встречал какого бы то ни было упоминания о Чарлзе Гасконе. Это был мой последний шанс, и конечно же разочарование мое вырвалось наружу, потому что я упорствовал: — Вы абсолютно уверены? Как насчет церковных книг того времени? Возможно, есть запись о захоронении. — Так получилось, что история этих мест — предмет моего личного интереса, — сказал он с некоторым ехидством. — Нет ни одного документа, связанного с этой церковью, с которым я не был бы по-настоящему знаком, и могу вас уверить, что ни о каком Чарлзе Гасконе нигде нет упоминания. А теперь извините меня, пожалуйста. Мой ленч ждет меня. Священник сделал шаг, но тут палка его скользнула, и он чуть не упал. Я схватил его за плечо и нечаянно наступил ему на левую ногу. Он даже не повел глазом. Я сказал: — Простите, чертовски неловко с моей стороны. Он улыбнулся во второй раз. — Вы мне не сделали больно. — Он постучал по ноге палкой: — Проклятая неприятность, но, как говорят, я научился с ней жить. Эти слова не требовали ответа, да священник и не ожидал его. Мы медленно пошли по проходу, и я сказал: — Необыкновенно красивая церковь. — Да, мы гордимся ею. — Он открыл передо мной дверь. — Мне очень жаль, что не смог вам помочь. — Ничего не поделаешь, — ответил я. — Вы не возражаете, если я похожу по кладбищу, раз уж я здесь? — Вижу, вас трудно убедить. — Но в голосе его не было досады. — Почему бы нет? У нас есть несколько очень интересных плит. Особенно рекомендую вам западную часть кладбища. Ранний восемнадцатый век и, по-видимому, работа того же местного мастера, что и в Клейе. На этот раз он тотчас же подал руку. Когда я пожимал ее, он сказал: — Знаете, мне ваше имя показалось знакомым. Не вы ли написали книгу о событиях в Ольстере в прошлом году? — Я. Мерзкое дело. — Война всегда мерзкая, мистер Хиггинс. — Лицо его стало мрачным. — Человек предстает со своей самой жестокой стороны. До свидания. Он закрыл дверь, а я вышел на паперть. Странная встреча. Я закурил сигарету и пошел под дождем. Могильщик ушел, и на некоторое время я оказался на кладбище один, конечно если не считать грачей. Грачей из Ленинграда. Я снова подумал о них, но потом решительно выбросил эту мысль из головы. Надо было делать свое дело. Правда, после разговора с отцом Верекером особой надежды найти могилу Чарлза Гаскона у меня не было, да и, сказать по правде, мне казалось, смотреть-то там было не на что. Я медленно шел от могилы к могиле, начав с западного края, обращая внимание на плиты, о которых он говорил. Они действительно были любопытными. С барельефами и гравировкой, выразительно, хотя и грубо изображающими орнамент из костей, черепов, крылатых песочных часов и архангелов. Интересно, но к Гаскону никакого отношения они не имели. Осмотр всего кладбища занял час двадцать минут. В отличие от большинства нынешних сельских кладбищ, оно содержалось в очень приличном состоянии. Трава выкошена, кусты пострижены, встречалось очень мало заросших мест. Но в конце концов я понял, что ничего не найду. Итак, Чарлза Гаскона нет. Стоя у только что вырытой могилы, я признал себя побежденным. Старый могильщик укрыл могилу брезентом, чтобы не дать дождю залить ее, и один его конец свесился в яму. Я нагнулся, чтобы поправить его, и, когда начал выпрямляться, заметил странную вещь. В нескольких ярдах от меня, у стены под колокольней, лежала плоская могильная плита на холмике, покрытом зеленой травой. Плита эта относилась к раннему XVIII веку и была типичным примером работы местного каменотеса, о котором я уже говорил. Вверху был мастерски изображен череп со скрещенными костями, а принадлежала плита торговцу лесом по имени Джеремиа Фуллер, его жене и двоим детям. И тут я заметил, что из-под этой плиты как будто виднеется другая плита. Моя кельтская кровь легко загорается, и меня охватило необъяснимое волнение, будто я почувствовал, что стою на пороге чего-то интересного. Я встал на колени и попытался взяться за плиту, что оказалось довольно трудно. Но вдруг, совершенно неожиданно, она поддалась. — Вылезай, Гаскон, — тихо сказал я. — Пусть это будешь ты. Плита сдвинулась вбок, один ее угол приподнялся, и мне открылось… Думаю, это был один из самых удивительных моментов в моей жизни. Под верхней плитой я действительно увидел еще одну, но с немецким крестом вверху — таким, который можно было бы назвать «Железным крестом». Надпись, сделанная по-немецки, гласила: «Здесь покоятся подполковник Курт Штайнер и 13 немецких парашютистов — свободных охотников, павших в бою 6 ноября 1943 г.». Я не очень хорошо владею немецким, в основном из-за отсутствия практики, но для этой надписи его было вполне достаточно. Лил дождь. Я присел на корточки, тщательно проверяя свой перевод, и хотя он был правильным, надпись казалась мне бессмысленной. Во-первых, я знал, поскольку когда-то написал на эту тему статью, что, когда в Кэннок Чейсе, графство Стаффоршир, в 1967 г. открыли немецкое военное кладбище, туда перевезли останки 4925 немецких военнослужащих, умерших в Великобритании во время первой и второй мировых войн. «Павших в бою» — написано на камне. Нет, это какая-то чушь. Чей-то хитрый розыгрыш. Не иначе. Все дальнейшие размышления по этому поводу были прерваны внезапным яростным криком: — Что, черт побери, вы тут делаете? Отец Верекер ковылял ко мне между могил, держа над головой большой черный зонт. Я весело воскликнул: — Думаю, вам это покажется интересным, отец! Я сделал поразительное открытие. Когда он приблизился, я увидел, что сделал что-то не так. Даже очень не так, потому что лицо священника побелело, и он затрясся от ярости. — Как вы посмели двигать эту плиту? Кощунство — вот единственное слово, которым можно назвать ваши действия. — Ладно, — сказал я. — Простите меня за это, но посмотрите, что я обнаружил под ней. — Плевал я на то, что вы обнаружили под ней. Немедленно положите ее на место. Теперь я начал раздражаться. — Не глупите. Разве вы не понимаете, что здесь написано? Если вы не читаете по-немецки, позвольте, я вам скажу. «Здесь покоятся подполковник Курт Штайнер и 13 немецких парашютистов — свободных охотников, павших в бою 6 ноября 1943 г.». Неужели вы не находите это дьявольски интересным? — Не особенно. — Вы хотите сказать, что уже видели его раньше? — Конечно нет. — Теперь в нем появилось что-то загнанное, в голосе прозвучало отчаяние, когда он добавил: — Будьте так любезны, положите плиту на место. Я ни на мгновение не поверил ему и спросил: — Кто был этот Штайнер? Что это было за дело?
Когда я пришел на кладбище, кто-то копал в его углу могилу. Я помню это совершенно отчетливо, потому что этот факт как бы очертил место действия почти всего, что затем произошло.
