 Резиновые сапоги и шоколад
Она нетерпеливо покачивалась, поскрипывая деревянными ребрами, потом с досадой ударилась о пирс, чтобы люди не спали. Вот так она коротала время.
Ждала, когда наконец-то сможет отчалить.
Ее нетерпение было оправданно. Чего ждать, если можно плыть?
— Начинается, — сказал Бэйквелл.
Но все осталось по-прежнему. Уже многие часы одно и то же — покачивание в темноте. Не важно, сижу я с открытыми глазами или с закрытыми. Кругом темнее, чем ночью в черной палатке.
Парень, какая вкусная вещь вода!
— На, попей, — сказал он и сунул мне в шкаф бутылку. В дверной щели мелькнуло его покрытое копотью лицо. — Ну что, малыш, все в порядке? Сделай одолжение, когда проголодаешься, не ешь мои резиновые сапоги. Лучше съешь сапоги Маклеода.
— Ха-ха, Бэйквелл, очень смешно. — Я уже припал к бутылке.
— Ну, сейчас точно начнется. Только держись!
По преданию, король Артур однажды переночевал в моей родной деревне, не знаю, правда, где — в шкафу ли, в шатре или на постоялом дворе «У чахлой липы», что стоит у дороги на Миниддислвин. Все равно это было уже очень давно. И Пиллгвенлли, Уэльс, отсюда далеко. Сегодня один из последних дней октября 1914 года, и я покидаю Буэнос-Айрес. Я плыву на британской баркентине «Эндьюранс». Зайцем.
Трое матросов тайком провели меня на судно и спрятали в шкафу для штормовой одежды. «Преступниками» были Бэйквелл, с которым я познакомился на американской шхуне «Джон Лондон», Хау и Маклеод, который уже плавал на паруснике «Терра Нова» с капитаном Скоттом к Южному полюсу. Маклеод имел кличку Сторновэй в честь городка, в котором он родился. А Сторновэй был вряд ли известнее, чем Пиллгвенлли, но Маклеод очень гордился своим происхождением, и если он был уже «хорош», то весь мир узнавал, где находится Сторновэй: «На Гебррридах!»
Маклеод, Хау и Бэйквелл были среди двадцати семи членов Имперской трансантарктической экспедиции во главе с сэром Эрнестом Шеклтоном. «Эндьюранс» — когда наконец отчалит — возьмет курс на Антарктиду, которую экспедиции предстоит пересечь пешком. Впервые в истории.
Я же планирую стать двадцать восьмым ее участником, и мои шансы вовсе не плохи. Как только «Эндьюранс» минует плавучий маяк у Рекалады, мы окажемся в открытом море. За борт Сэр меня не выбросит, и мы еще увидим, закончу ли я свои дни как семидесятая ездовая собака, — такой исход предсказал вчера ночью пьяный Сторновэй.
Жаль, что в шкафу нет иллюминатора, а под ним — кровати. Тогда мне было бы достаточно лишь поднять голову — и я оказался бы под ярким солнцем Ла-Платы. Сверкает чистотой новенький подвесной паром. Множество людей дует в дудки и рожки — идет настоящий концерт, ведь не каждый день национальный герой Британии проплывает под мостом. Сотни портеньос, жителей припортовых кварталов Буэнос-Айреса, вышли сегодня на пирс пожелать удачи посудине Шеклтона.
— Тысяча чертей, ну и воняет же здесь резиной, — фыркнул Бэйквелл.
Шкаф для штормовой одежды матросики предоставили мне, а сами расположились наверху среди тявкающих собак, подставив лица палящему солнцу. Пока, Аргентина! Прощай!
Над крышами яично-желтых конторских зданий Ла-Боки завывают сирены. Со всех сторон доносятся звуки дудок. Еще немного, и буксир отпустит «Эндьюранс». О, он уже дает гудок и отваливает! А я свищу вместе с ним. Эге! Мы плывем ко льдам, белым, белым льдам!
Мы увидим ледник Бирдмора, полюбуемся горами Эребус и Террор — этими двумя Эйфелевыми башнями Антарктики… Если немного повезет, мы откроем пингвинов Блэкборо или станем первыми, кому удастся постоять на краю неизвестного шельфа… мы назовем его Земля Пиллгвенлли.
Хо-хо-хо-хо! Почему бы и нет?
Вот такие дела. Что бы я только не рассказал, будь я не так одинок! Я — парень из захолустного местечка неподалеку от Ньюпорта. Конечно, сын своей матери. Точно! А ведь быть сыном своей матери во время большой войны — это само по себе непростое дело. Мне не довелось побывать ни в одной из воюющих стран, но я повидал русских и немецких матросов. В Великобритании я знаю только Уэльс, а в самом Уэльсе — лишь небольшую часть. Точнее, я знаю Ньюпорт и южные деревушки между Уском и Эббвом. В Уске водятся самые крупные форели во всем Уэльсе. Уверен, что и королю Артуру было об этом известно.
У меня есть старший брат Дэфидд и сестра Реджин, ее муж Герман — управляющий старейшей фабрикой Уэльса, о которой можно без преувеличения утверждать, что она — старейшая в мире. Уэльс был колыбелью промышленной революции, давным-давно. В день объявления всеобщей мобилизации мой шурин Герман и брат Дэфидд пошли на вокзал и отправились в новую казарму летчиков в Мертир-Тидфил.
Хау рассказал, что в тот же самый день баркентина «Эндьюранс» стояла на якоре в устье Темзы и ждала решения короля — состоится ли экспедиция, не помешает ли ей война. Мои будущие соседи по мотосаням с криками «Ура!» скоро водрузят «Юнион Джек» на Белом континенте. А телеграфируй король Георг не просто одно величественное слово «Вперед», а добавь еще два: «на войну», они бы подчинились и отправились на канонерки и в окопы: Сэр и его первый помощник Уайлд, капитан Уорсли, оба врача — Маклин и Мак-Ильрой, ученые, художник и фотограф, плотник Макниш, кок Грин, оба кочегара, боцман Винсент и все его матросы. Лишь Бэйквелл отдал бы честь и сказал: «Это не для меня. Я — янки безродный, а война имеет значение для тех, у кого есть Родина».
Ты прав, Бэйки! И знаешь что? В мире есть более важные вещи, чем убить как можно больше немцев и русских, это знал и король, поэтому ничего другого не имел в виду со своим «Вперед!». Король хочет, чтобы мы сделали что-то важное в жизни. Он хочет, чтобы мы стали первыми, кто пересечет Антарктиду пешком от моря Уэдделла до моря Росса. Мы еще расскажем правнукам, как сделали это. А поскольку все это не вместить в телеграмму, он приказал передать нам лишь это ободряющее «Вперед!».
Вперед, ребята! Поднять все паруса!
Георг V, король Англии, такой же разумный человек, как мой друг Бэйквелл из Джолиета, штат Иллинойс.
Поднять паруса!
Сэр и шкипер мерят шагами палубу. Орд-Лис проверяет крепления саней, которым не нужны ездовые собаки, поскольку они снабжены моторами, изготовленными в Уэльсе. На фальшборте стоит Хёрли и снимает. И высоко наверху на рее Бэйки, Хау и Сторновэй танцуют танго с первым длинноногим шквалом, прилетевшим с мыса Горн.
Вперед, на самый что ни на есть Юг. Всего два с половиной года прошло с тех пор, как Скотт, Уилсон и Боуэрс замерзли насмерть при возвращении с полюса. Каждую фазу трагедии, когда Амундсен опередил их, капитан Скотт фиксировал в своем дневнике. По ночам брат читал мне дневники Скотта вслух, и мы пытались представить себе, как все это происходило под вой долгой, десятидневной пурги.
Антарктика, Антарктика.
Я уже просидел скорчившись ночь и полдня, и во рту у меня не было ничего, кроме шоколада.
Эмир, Гвендолин, Дэфидд и Реджин
Я помню, какое выражение лица было у моей матери Гвендолин, когда она прочитала записку, присланную моим братом и шурином из Мертир-Тидвила: «Мама, нас и в самом деле направили в авиатехники. Это — фантастика. Мы вернемся, когда техническое решение установки пулемета за пропеллером будет найдено».
Мама до той поры не знала в точности, что такое самолет.
Для меня проблема установки пулемета за пропеллером означала, что я должен пойти работать, чтобы помочь семье. Через неделю после объявления всеобщей мобилизации я начал работать на верфи, где мой отец уже сорок лет строил корабли. Он мастер по внутренней отделке; благодаря мастерству, с которым мой отец Эмир Блэкборо делает свою работу, он нарасхват в гаванях Уска и Северна, можно даже сказать, что он очень знаменит. Мой вонючий шкаф он за день мог бы превратить в отличную комнату. Правда, она так и осталась бы неуютной и темной, но я уверен, в ней пахло бы так же, как пахнет после летнего дождя во фруктовом саду нашего старого конторщика Симмса.
На ньюпортских доках «Александра Доке» я выполнял разного рода неквалифицированную работу: был на посылках, делал несложный ремонт и малярничал. После окончания смены я подсаживался к морякам, которые, покуривая трубки, сидели у воды и рассказывали о портах, где им довелось побывать. Матросы не обращали на меня никакого внимания. Сидя там на бухтах канатов, с которыми возился с самого утра, я замечал, как постепенно все глубже ухожу в себя. Я уставал, как Чекер, собака, переплывшая Ла-Манш.
Мои глаза слипались, и уши, как мне казалось, тоже. Вполуха я слышал, как они говорили о домах, которые хотели посетить в Нью-Йорке: их американские друзья обещали быть у пирса в Хобокене, когда старая калоша пришвартуется на Манхэттене, чтобы вместе с рундучками доставить их прямо к Таймс-сквер, где эти важные друзья якобы жили. На «пруд с лягушками» матросам было в высшей степени наплевать. Их ни в малейшей степени не интересовало, что для того, чтобы из Ньюпорта попасть в Нью-Йорк, нужно пересечь Атлантику. Тысячи километров бурного океана, который и так сам по себе опасен (к тому же теперь в нем шныряют подводные лодки германского кайзера), не удостоились даже упоминания.
Казалось, что для большинства матросов, с которыми я познакомился, море ничего не значило. Они вели себя так, как будто его вообще нет. Кто может это понять? Я представляю себе своего отца, который любит все, что сделано из дерева. Что случилось бы, если бы он вел себя так, как будто в древесине нет ничего особенного? Взять хотя бы холодную дощатую стенку у меня за спиной: за ней — ничего, кроме воды. Даже в темноте отец сразу понял бы, из какого дерева она сделана. Он понюхал бы ее, провел бы по ней рукой… «Вяз, мальчик, вяз».
Проведя на пирсе пару вечеров, я перестал понимать, как мне следует относиться к морякам. Мне было ясно только одно: эти люди, многие из которых были старше меня лишь на пару лет, определенно никогда не посещали воскресную школу. Они сквернословили и лгали так, что у меня уши вяли и темнело в глазах. Со временем я понял, что единственной истинной страстью этих желтозубых пустозвонов было хвастовство и бахвальство. Тогда я еще не знал этого, вот и не замечал, что успел от них заразиться и тоже все страшно преувеличивал.
Отец время от времени посылал меня на Скиннер-стрит, чтобы заплатить по счету тамошнему поставщику Малдуну. Так я познакомился с ней, с Эннид.
Мне казалось, что прошло несколько месяцев, прежде чем я заговорил с Эннид Малдун. Сначала, кроме обычных приветствий, мы говорили только о цифрах. Войдя в лавку, я, как полагается, поздоровался. Мистер Малдун оглядел меня с ног до головы. Эннид ответила на мое приветствие. Я представился, и мистер Малдун открыл обернутую красную бумагой книгу и передал ее дочери. Эннид взяла книгу, прихрамывая, подошла ко мне (она страдала хромотой) и сказала: «Девяносто семь». Я открыл кошелек отца и отсчитал сумму: «Девяносто семь». Эннид пересчитала банкноты и монеты: «Девяносто семь!» Через секунду я стоял на улице перед обшитым зелеными жестяными пластинами домом на Скиннер-стрит и не понимал, что со мной случилось.
Шатаясь, бежал я вниз по улице. Но я не видел корабли. Я был так счастлив, что поцеловал бы в губы первого попавшегося матроса. И совершенно точно, что я улыбнулся бы ему так же, как улыбнулась бы мне Эннид Малдун, не будь я таким унылым человеком.
Когда речь заходила о взрослении и о том, что преодоление тяжелых жизненных обстоятельств делает человека более зрелым, мой отец всегда возражал. Старик мой был уверен, что человек лишь приобретает опыт и все лучше отличает счастье от невезухи. Поскольку ничего другого по поводу судьбы мне от него слышать не приходилось и он сам был живым доказательством своей теории, пожалуй, в его словах была доля правды. Да только мне от этого было мало толку, когда я понял, что начавшаяся война меня не изменила, как не изменил меня день мучительной возни с жестким как доска парусом, который мне велели латать. Не изменился я и после встречи с Эннид Малдун, а ведь я узнал свое счастье. Но от этого впал в еще большее смятение, ведь счастье сделало меня еще более несчастным.
Я не понимал, что со мной происходит. У обоих людей, к которым я мог бы обратиться за советом, были другие заботы. Мой брат Дэфидд и шурин Герман устанавливали пулемет за пропеллером самолета летчика-аса Уильяма Бишопа, и мне не хотелось оказаться виноватым, если он вместо того, чтобы сбивать над Парижем ребят Рихтгофена, сам окажется сбитым только потому, что его два валлийских инженера-оружейника отвлекались на посторонние вопросы. Поэтому я решился спросить Реджин об Эннид Малдун, но столкнулся лишь с сестринским непониманием.
Моя мать Гвендолин посоветовала мне обо всем этом забыть, а отца вообще не спрашивать. Отец же потом утверждал, что он сразу понял, что произошло, и мне хочется ему верить, хотя он ничего не говорил, когда мы накануне выходного тащились с ним домой в деревню по берегу речки Уск. Я молчал, и он молчал, либо я молчал, а он насвистывал выдуманную им самим песенку.
Но однажды утром, когда мы подъезжали к конторе дока, он сказал:
— Загляни-ка сегодня в газету. Там все написано. Прочти и поймешь, что с тобой происходит.
Он щелкнул кнутом, и наш пони Альфонсо, который ненавидел утро понедельника так же, как и я, сердито фыркнул и прибавил ходу.
Отец не шутил. Я был влюблен в Эннид Малдун, и знал об этом сам. Я уже влюблялся несколько раз и даже вызвал сочувствие в ледяном сердце моей сестры. И совет отца никогда не будет лишним, его нельзя просто отбросить.
После работы я купил «Саут-Уэлс эхо» и удалился со свернутой в трубку газетой на пахнущий клеем полубак парохода, который только что получил красивое название «Сент-Кристоли».
Я пробежал глазами заголовки:
США настаивают на признании Лондонской декларации по морскому праву всеми странами — участницами войны
Скандинавские страны намерены сохранять строгий нейтралитет
Япония требует сдачи германской военной базы Циндао в Китае
Главной темой был ход войны. Сообщения в вечерней газете лишь углубляли информацию, которую можно было услышать в течение дня по всему порту. Но чем больше сообщений я читал, тем сильнее охватывало меня чувство, что они затрагивают меня гораздо больше, чем я рассчитывал.
Некоторые статьи я перечитывал по два раза. И когда я снова пробежал заголовки, произошло то, что предсказал папа:
США настаивают на признании Лондонской декларации по морскому праву всеми странами — участницами войны
Скандинавские страны намерены сохранять строгий нейтралитет
Юный Мерс Блэкборо из Ньюпорта хочет стать моряком
На пропахшем клеем полубаке «Сент-Кристоли» я сразу понял, что лишь море, и только оно одно, было причиной моей грусти.
Я скучал по дальним странствиям, меня грызла тоска, я мечтал уехать из Пиллгвенлли, от моих родителей и сестры, от Мертир-Тидфила с его ангарами и самым старым в мире заводом. Мне все казалось старым, как сказание о короле Артуре, как гэльский язык, на котором мы говорили между собой, старым, как кельты, ровесники Моисея, оставленного в камышах на берегу реки.
Я хотел уехать туда, где все для меня было бы новым. Наша газета писала на одну-единственную тему — о войне, которая захлестнула мир, поэтому каждый газетный заголовок говорил мне, что осталась единственная возможность увидеть мир, пока не поздно… прежде чем я обрету счастье с Эннид Малдун и сам сделаюсь мастером по внутренней отделке.
Я не подчинюсь отцу, который хочет, чтобы я пошел в военно-морской флот. Мне только хотелось, чтобы он поговорил со мной открыто, например, о своем разочаровании, ведь Дэфидд вместо того, чтобы стать моряком, как все добрые валлийцы, стал подражать французам и переметнулся в авиацию. В папиных глазах аэроплан годился лишь для того, чтобы упасть в Ла-Манш. Прошло уже пять лет с того дня, как «Антуанетта» прилетела из Кале в Дувр, а для отца Блерио по-прежнему остается безбожным шарлатаном. Если бы мы для разнообразия поговорили о моем будущем, я бы ему сказал, что хотя броненосцам нужны матросы, чтобы вместе с ними тонуть, им не нужна внутренняя отделка работы Эмира Блэкборо.
Но прежде всего я хотел поговорить с ним об Эннид. Особенно в тот вечер, когда мы оставили пролетку во дворе конторы и шли домой пешком вдоль Уска мимо заросших колокольчиками голубых пастбищ, мимо лесопилки через мостик в месте впадения Эббва в Уск. Там мы остановились и смотрели на золотистые тени на каменистом дне.
— Ого! Видишь? Такая большая!
Он показал на форель. Рыбина застыла в тени кустов ежевики, головой в сторону течения. Она была покрыта красными и черными пятнышками, светлыми по краям. Одно движение хвоста — и, испуганная нашими голосами, форель исчезла под камнем.
Он закричал мне вслед:
— Хромая Эннид? Дочь этого еврея? Даже и не думай! Мерс, стой! Мерс!.. Мерс!..-----------------------------------------------------------
|
