Сильный жар опалил ей лоб и обжег горло. Пересохшие губы искривились в гримасе. Помада запеклась коркой и вздулась пузырями, словно асфальт под палящим солнцем. Александра Вель на два шага отступила от печи. Это было ошибкой. Из-за резкого перепада температур мелкие капельки пота выступили у нее на лбу, на нижней губе, на шее. Она почувствовала, как шелковая блузка, впитав влагу, прилипла к телу. — Мистер Торвальд? — позвала она. — Айвор Торвальд? Человек, колдовавший над мехами в глубине комнаты, поднял голову и кивнул. Мгновение Александра следила за тем, как колышется из стороны в сторону его футболка. Потом подошла поближе, пытаясь разглядеть то, над чем он работает, и встала у него за спиной. Кусок расплавленного стекла, большой и красный, словно спелый помидор. Но краснота эта — не холодная краснота влажной кожицы плода, а яростная краснота внутреннего жара. Из самой сердцевины стекла исходило желтое сияние — память об огне. Торвальд держал стекло на конце стальной трубки, округляя и сглаживая, прокатывая по обожженной деревянной форме. Простеганные металлической нитью рукавицы защищали от жара его руки, а на ногах, как рыцарские доспехи, блестели подвязанные кожаными ремнями металлические пластины. После сотни поворотов в форме стекло остыло и почернело. Торвальд встал, приподняв стальную трубку, отодвинул обожженную форму, повернулся — едва не задев лицо Александры — и кинул стекло в печь. Стержень он повесил на скобу. — Что вы хотите? — спросил Торвальд, осматривая ее придирчивым взглядом с головы до ног: прилипшая к телу белая блузка, широкий пояс, туго охвативший узкую талию, прямая черная юбка, обтягивающая бедра, колени… — Вы выполняете частные заказы? — быстро спросила она. — Смотря какие. — И от чего это зависит? — От того, интересно мне это или нет. Один из этих, подумала Александра и призывно повела бедрами. — Ну ладно, — сурово сказал он. — Что вы хотите? Александра покопалась в сумке, висящей на плече, и вытащила конверт. Открыв клапан, она вытряхнула на стол содержимое, стараясь не касаться его пальцами. Торвальд подвинулся ближе, взглянул на нее, словно спрашивая разрешения, и снял рукавицу. Рука оказалась на удивление белой. Взяв двумя пальцами один из выпавших обломков, он повернулся к свету, к открытой двери. — Оникс. Или сардоникс, из красно окрашенных. — Вы можете превратить его в стекло? — Этого мало. Сколько в них? Карат пятнадцать-двадцать от силы. Или у вас есть еще? — Это все, что я смогла… все, что у меня есть. — Оставьте их себе на память. — А не могли бы вы смешать их с другими… из чего вы делаете стекло? — Конечно, ведь оникс просто разновидность кварца. Окись кремния. Почти то же самое, что стекло. Взять эти ваши два кусочка, добавить в расплав и — пфф! — дело сделано. Они даже окрасят его, ровно настолько, насколько я с ними поработаю. Но не сильно, не так хорошо, как хотелось бы. — Прекрасно. Чем слабее, тем лучше. А еще лучше, чтобы окраски не было вообще. Просто чистое стекло. — Тогда зачем что-то добавлять? — Так надо. Это все, что я могу сказать вам. Ну, беретесь за заказ? — Какой? Точнее! — Стакан. Стакан для питья, с этими вплавленными кусочками — сардоникса, так, кажется, вы его назвали? — Стакан… — Он поморщился. — Кубок? Бокал? — Нет. Высокий стакан для воды. Прямые стенки, плоское дно. — Ничего интересного. — Он повернулся к печи и взял стальную трубку. — Я хорошо заплачу. Сотню, нет — тысячу долларов. Его руки, приготовившиеся поднять трубку, снова опустились. — Уйма денег. — Эта вещь должна быть совершенной. Неотличимой от заводских стаканов. — Своего рода игрушка? Для вечеринки богатеев? — Точно! — Александра Вель одарила его широкой улыбкой, на сей раз искренней. — Приглашение на вечеринку.
Сура 1 Коронация
От сапог крестоносца разило лошадиным потом. Подол тяжелого шерстяного плаща был облеплен дорожной грязью, осыпавшейся с каждым его шагом на мраморные плиты. Деревенщина! Но Алоис де Медок, Рыцарь Храма, магистр Антиохийский, раскрыл навстречу гостю объятия: — Бертран дю Шамбор! Проделать такой путь! Вижу, ты так спешил, что даже не остановился почистить сапоги! Он похлопал кузена по плечу и осторожно обнял его. В воздух поднялось облако пыли. Алоис чихнул. Отпустив Бертрана, он оглядел его с головы до пят. Появились новые шрамы, явно нанесенные мечом: об этом можно было судить по характеру рубцов. Тяжелая проржавевшая кольчуга Бертрана была кое-где подновлена. Белая туника, украшенная прямым красным крестом, как у тамплиеров (вскоре он познакомится с их обычаями), была покрыта заплатами. Квадратные заплаты скрывали изношенные места, прямая штопка — следы кинжала. Но все же кольчуга сослужила службу хозяину: на белой ткани туники не было ни одного бурого пятна. «Сберегла для меня», — подумал Алоис. Как и его кузен, тамплиер носил белую тунику, но не из грубой шерсти, а из мягкой прохладной льняной ткани. Как и у Бертрана, у него был капюшон из стальных колец, только кольца эти были легкими, из тончайшей проволоки дамасской работы. Алоис отступил на шаг и сделал знак стоявшему у входа сарацинскому мальчику. Одеяние слуги из тонкого льна, его сапожки из антилопьей кожи и тюрбан из чистого хлопка свидетельствовали о богатстве хозяина. Мальчик торопливо зашуршал метлой возле Бертрана. Алоис пнул его: — Воды и тряпок! Убери эту грязь из моих покоев! И зажги сандаловых палочек, дабы освежить воздух! — Да, господин! — Мальчик выбежал. — Итак, Бертран, чем могут служить тебе тамплиеры Антиохии? — Епископ велел мне во искупление грехов совершить деяние на Святой земле. Но мне хотелось бы славы. — Славы Господней, разумеется? — Разумеется, кузен. В том-то все и дело. Чтобы доплыть до безопасной гавани… Путешествие оказалось слишком дорогим… А еще — банды язычников… Вот почему я потерял в пути почти все, что имел. Алоис улыбнулся — мягко и вкрадчиво, похлопал кузена по плечу и усадил в кресло из ливанского кедра. «В конце концов, шерстяной плащ не такой уж грязный…» — Сколько людей было у тебя вначале? — Сорок рыцарей, яростных и неустрашимых, как берсеркеры. — Обоз? — Лошади, оружие, доспехи, провиант, вино, телеги для добычи. — Бертран усмехнулся. — Грумы и лакеи, повара и поварята да еще случайно подвернувшиеся девки. — И что осталось? Улыбка Бертрана угасла. — Четверо рыцарей, шесть лошадей, одна телега. Девок мы отдали пиратам в обмен на собственные жизни. — Ну что ж, кузен. Если я не ошибаюсь, ты все-таки сохранил меч и кольчугу. Ты можешь поступить на службу к Ги де Лузиньяну после того, как его коронуют в Иерусалиме. Или, если пожелаешь, можешь присоединиться к Рейнальду де Шатийону, нашему герцогу. Это принесет тебе славу. — Но я обещал епископу Блуа совсем другое. Я должен сам продумать и осуществить эту битву, битву во славу Господа нашего Иисуса Христа! — С четырьмя рыцарями, без должного снаряжения? Да, нелегко… — Я думал, ты поможешь. — Я? Каким образом? — Одолжи мне рыцарей. — Рыцарей Храма? — Ты же здесь глава над всеми. Алоис поджал губы. — Все мы братья во Христе в нашем Ордене. Я всего лишь слежу за порядком в этой обители. Не более того. — Но ты же можешь убедить своих братьев. — Последовать за тобой? — Да, во славу Господню. — Конкретнее? — Освободить Гроб Господень! — Ха, ха. Мы, христиане, уже владеем Иерусалимом, кузен. Голгофа, Гроб Господень, храм Соломона… Что еще хотел бы ты освободить во искупление грехов? — Ну, я… — Послушай! Что у тебя есть ценного? — Ну… Ничего… Только то, что при мне. — А дома? — Моя фамильная честь. Герб, более древний, чем герб Карла Великого. Доход с семидесяти тысяч акров превосходной земли, недалеко от Орлеана, пожалованный старым королем Филиппом в год его смерти. — Ничего, что принадлежит тебе? — Жена… — Ничего действительно ценного? — Земельное угодье. — Сколько акров? — Три тысячи. — Чистое и без долгов? — Оно досталось мне от отца. — Ты готов предоставить их в качестве коллатераля? — Коллат… чего? — переспросил рыцарь. — Залога. Орден одолжит тебе денег, на которые ты наймешь рыцарей и купишь лошадей, оружие, провиант. В обмен ты пообещаешь вернуть долги с процентами. — Грех стяжательства! — Такова жизнь, кузен. — И сколько я получу? — Полагаю, Орден мог бы предложить тебе тридцать шесть тысяч пиастров. Это тысяча двести сирийских динаров. — А это много? — В пятьдесят раз больше, чем потребовали за убийцу сарацинского султана. Подумай об откупных, которые мы, тамплиеры, и другие ордена получили, когда Генрих Английский устранил Бекета, простого монаха. А тут — убийство султана! — Значит, за эти динары можно купить людей, оружие и преданность? — Все, что потребуется. — А что будет с моей землей? — После битвы ты выплатишь долг с процентами из захваченной добычи. Ну а если не выплатишь — твои земли во Франции перейдут к нам. — Я верну долг. — Не сомневаюсь. Так что твоим землям ничего не угрожает, верно? — Надеюсь, не угрожает… Тебе, как христианину и рыцарю, достаточно моего слова? — Мне, кузен, было бы достаточно. Но Великому Магистру нужна бумага. Видишь ли, я могу умереть, но залог и твой долг перед Орденом останутся. — Понимаю. — Вот и хорошо. Я велю писцам подготовить бумагу. Тебе останется только поставить подпись. — И после этого я получу деньги? — Ну, не сразу. Мы должны отправить гонца в Иерусалим, за благословением Жерара де Ридефора, Великого Магистра. — Понятно. Это долго? — До Иерусалима и обратно — неделя пути. — И где же в этой гостеприимной стране я буду жить все это время? — Что за вопрос? Разумеется, здесь. Ты будешь гостем Ордена. — Благодарю тебя, кузен. Теперь ты говоришь как истинный норманн. Алоис де Медок улыбнулся: — Ни о чем не беспокойся. Кстати, до обеда ты еще успеешь почистить сапоги.
Сильный жар опалил ей лоб и обжег горло. Пересохшие губы искривились в гримасе. Помада запеклась коркой и вздулась пузырями, словно асфальт под палящим солнцем.