Андрей Лазарчук, Михаил Успенский / Любовь и свобода
17.09.2016, 21:10
Элу Мичеду, класс 5-й «синий» «Как я провёл лето», сочинение Сочинение № 1 из 12
Наш город называется Верхний Бештоун. Бештоун значит «Гнездо Орла» на горском языке, а Верхний — что раньше был ещё и Нижний. Но теперь там ничего нет, даже развалин. Когда-то тут жили горцы. Потом была война с горцами. Это было двести лет назад при Инператоре Мисре. С тех пор горцы сюда не приходят, только торговцы от них. Продают железные украшения и ножи, очень красивые. Город стоит на реке Юе. Она очень быстрая и холодная, так что купаться нам не разрешают. Купаться можно на нижних озёрах. Город стоит между гор. На горах всегда лежит снег. Ещё к городу подходят две дороги, простая и железная. Дальше они ведут в Туннель, который проходит через горы в Пандею. Сейчас Туннель закрыт железными воротами. Это чтобы пандейцы не забирались к нам. По горам проходит граница, там есть пограничная застава, на заставе служит мой папа. Он не просто пограничник, а инженер пограничник. Он делает так, чтобы границу совсем нельзя было перейти. Мама тоже служит на заставе, она переводчик. Если ловят нарушителя горца, то она с ним разговаривает. Она говорит, что горцы совсем дикие и не признают границ. Им просто ничего нельзя объяснить. Раньше всё это называлось Горный Край и было общим, а теперь поделилось. То есть не теперь, а после войны. Посредине города протекает река Юя. Она быстрая и холодная, потому что течёт с гор. Та часть города, что на правом берегу, называется Военным городком. А та, что на левом — Шахты. Говорят, что раньше это были разные посёлки, и штатским нельзя было проходить в Военный городок без пропуска. Но это было в далёком прошлом. Наша гимназия носит имя Гуса Счастливого. Это полководец, который победил горцев и спас Пандею от их ношествия. Если бы не мы, пандейцев давно бы не было на свете. А теперь они наши враги. Хотя и не воюют с нами. Но всегда радуются, когда у нас что-нибудь плохое. Наша гимназия стоит на главной улице Военного городка, улице Принца Кирну. Это не потому что мы монорхисты, а потому что принц Кирну — герой войны. Ещё есть Вторая городская гимназия, в Шахтах, у них серая форма, а у нас чёрная. Во Второй городской учатся вместе мальчики и девочки. Это нелепо. Так говорит мама. У нас девочки учатся в отдельном крыле, и их классы называются «белыми». А классы мальчиков — «синими» и «зелёными». Мы носим галстуки такого цвета. Ещё есть разные реальное училище и ремесленное училище, они носят коричневую форму. Что случилось перед экзаменами. Старшеклассники говорят, что всегда вывешивали список вопросов. А теперь вывесили просто список тем. Как хочешь, так и учи. А что и про что будут спрашивать, не твоё дело. Поэтому мы все пошли на плац и стали моршировать. Мы моршировали четыре часа. Никто нас не заставлял, мы сами. И зря Морк Бадл на себя наговаривает, он вообще потом пришёл. Поэтому я не считаю написать двенадцать сочинений наказанием. Это будет хорошее упражнение для меня. Я пишу почти бес ошибок, но иногда плохо выражаю свои мысли. То, что вопросы завтра вывесили, я считаю мудрым распоряжением господина директора. Планов на лето у меня ещё нет. Если кому-нибудь маме или папе дадут отпуск, мы поедем к бабушке на ферму. Я был там четыре года назад, и мне очень-очень понравилось. Бабушка выращивает лошадей и осликов, а также еду для них — овёс, тыквы, морковку и репу. Репы могут вырасти очень большие, такие, что два человека с трудом поднимают. Я думаю, меня научат ездить на лошади — не в повозке, а как Гус Счастливый, в специальном седле на спине. Мама и папа уже давно не были в отпуске. А пока я хожу на рыбалку на Юю. Уже поймал шесть синеспинок и большого горного угря. Это не правда, они не ядовитые вовсе. Конец сочинения № 1.
Глава первая
Лимон проснулся от звука шагов на кухне и приглушённых незнакомых голосов. Ему только что снилось, что он, разведчик, подползает к краю крыши, чтобы подсмотреть и подслушать, чем там внизу занимаются шпионы, и вдруг крыша стала скользкой и покатой, — поэтому он какое-то время лежал неподвижно, вцепившись обеими руками в матрац и пытаясь понять, где это он: всё ещё во сне или уже нет? Было душно и сумрачно, как перед грозой, и даже весёлое шум-дерево за окном замерло в полнейшей неподвижности и молчании. Утро, осторожно подумал Лимон. Совсем раннее утро. Вчера договаривались с Сапогом идти на рыбалку. Да. Поэтому лёг не раздеваясь… — …никакой информации, — сказал кто-то чуть громче, чем прежде. — Вообще никакой. Как будто ничего не было… — А радиоперехват что нам говорит? Вражьи голоса? — Клевещут, по обыкновению. Якобы вся армия вторжения сдалась на милость победителя… — Похоже на правду, — медленно произнёс совсем другой голос, густой и тяжёлый. — Во всяком случае, раненых за эти месяцы в системе почти не прибавилось. У меня семьдесят коек пустые стоят — как приказали держать в готовности, так и держу… — Тише, доктор, детей разбудите… А вот этот голос Лимон узнал бы из тысячи! Из ста тысяч! — Папка! Скатившись с кровати, он вышиб дверь, одним прыжком слетел с лестницы, потом, держась за балясину, стремительно описал полукруг — и влетел на кухню, едва не врезавшись в подпирающего стойку корнета Кишу, старого своего друга (ну, и друга отца, конечно). Сам отец сидел за столом спиной ко входу и только начал оборачиваться на шум… — Папка! Ты приехал! Лимон уткнулся лицом в грубую саржу полевого мундира, выцветшего, просоленного, пахнущего потом, табаком и пылью. Не было на свете ничего лучше этого запаха… И тут же отпрянул, вытянулся во фрунт, бросил руку к воображаемому берету: — Господин майор, рекрут Джедо Шанье к торжественной встрече построен! Больных нет, отставших нет! — Вольно, — сказал отец. — Разойдись, оправиться. — Так точно! — Ну, хватит, хватит. С другими поздоровайся. — Доброе утро, господа! — Утро добрым не бывает, — традиционно откликнулся Кишу, остальные заулыбались. Лимон знал всех собравшихся, просто некоторых немножко больше. Вот док Акратеон, военврач третьего ранга, он как-то раз вправлял Лимону вывихнутую руку и ещё один раз, наверное, привиделся в бреду, когда Лимон валялся в госпитале после наркоза. И ротмистры Тец и Кату, с которыми не раз хожено и езжено в горы на козью охоту. И майор танковых войск Гюд-Фарга, которого маленький Лимон по глупости смертельно обидел, но тот сумел забыть и простить… — А чего вы так рано? — спросил Лимон. — Могу задать тот же вопрос, — ухмыльнулся Кишу. — Ну, мы с Сап… с Мичеду договорились идти на рыбалку, — сказал Лимон. — Поэтому… вот. — Ну а у нас машина в город рано шла. Кстати, господа офицеры, может, и мы тоже — на рыбалку? Костерок, рошперы… а? Когда ещё такое выдастся? — Может быть, и никогда, — сказал отец. — Нет, Кишу, времени нет. Сегодня надо всё обсудить и к вечеру подавать рапорт. — Да что там обсуждать, и так всё ясно, — сказал Кишу и помрачнел. — Ясно, конечно, но решение собрания должно быть, — сказал Гюд-Фарга. — А чтоб оно состоялось, мы должны его подготовить. Не полагаясь на здравый смысл остальных. Потому что здравый смысл может раз — и забуксовать. Все помнят? — А что случилось? — спросил Лимон. — Пока ничего, — сказал отец. — Иди умывайся. Потом поговорим. Сказано было так, что Лимону ничего не оставалось делать, как тащиться в ванную, долго спускать воду из медного крана, чистить зубы, мыть с мылом лицо и шею, приглаживать непокорные торчащие волосы пластмассовой щёткой… Сначала он хотел обидеться, но потом понял, что тут не до обид и что происходит что-то нехорошее; слишком уж озабочен был отец. В задумчивости Лимон стал подниматься к себе. И услышал характерный щелчок — маленьким камешком по стеклу. Лимон вбежал в комнату, лег животом на письменный стол, дотянулся до окна, толкнул незапертую створку. Под окном прямо в клумбе стоял Сапог, то есть Элу Мичеду, собственной персоной — в камуфляже и высоких ботинках, но почему-то без рюкзака и удочек. — Я сейчас, — сказал Лимон. — Не пойдём, — сказал Сапог и, как будто Лимон мог не услышать его, сделал запретительный жест: скрестил руки перед лицом. — Отмена. Отбой. — Почему? — Говорят, война завтра начнётся. — Что? — То самое. Перебежчика задержали. Может, и не завтра, но вот-вот. — Опа… И что теперь? — У меня схрон есть. Пересижу, пока пограничники отходят, а потом в тылу врага займусь диверсиями. Хочешь со мной? — Конечно, хочу! Только у меня Шило на шее, ты же знаешь. И мать… Может, их эвакуируют. Тогда я — сразу. Ага? — Как скажешь. Просто меня потом можешь и не найти. — Схему оставь. — Ну да. Чтобы тебя пандейцы захватили… — Я её сожгу. Или съем. — Я подумаю. — А чем ты собираешься их взрывать? — Бензиновыми бомбами. Помнишь кино «Истребители танков»? — Помню. Хорошее кино. — Ну ладно, я побежал. Надо ещё в схрон жратвы притащить. Вечером увидимся, я тебе на карте покажу, ты запомнишь. — Подожди, — сказал Лимон. — У меня взрывпакеты есть. Если их гвоздями обвязать, классные гранаты получатся, не хуже настоящих. — А много? — Четыре штуки. Два мне, два тебе. Идёт? — Давай! — Вечером. Они у меня тоже припрятаны. Сейчас не достать — там отец и ещё другие. — Понял. Ладно, тогда вечером всё и обсудим. Может, ещё добудешь? — Не знаю, попробую. — Ну, я побежал… Лимон слез со стола. И понял, что в комнате не один. Шило, в одних обвисших синих трусах, стоял в дверях, протирая глаза костяшками пальцев. — Ты чего? — спросил Лимон. — Я тоже с вами, — сказал Шило. — Куда ещё? — В диверсанты. — Так, начинается. Тебе сколько лет? — Ну, одиннадцать. — А в диверсанты берут с тринадцати. Так что придётся тебе, братец мой, подрасти. — Да? По-моему, ты врёшь. Пойду у отца спрошу. — Что спросишь? — Почему тебе в диверсанты можно, а мне нельзя. — Не вздумай. — Я же говорю, ты врёшь. — Ну, вру. Даже не вру, а так. Всё равно тебе о матери надо будет заботиться. Ты же знаешь, кто-то должен. — Тогда ты заботься, а я пойду в диверсанты. — Нет уж, я первый сказал. — А прав тот, кто сказал последний. В общем, тебе решать — или я с вами, или ты с матерью. А не решишь — спросим у отца. Как он скажет, так и будет. Правильно же? — Ты маленький ушлёпок, — медленно сказал Лимон, понимая, что ничего сделать нельзя. — Ладно, пойдёшь с нами. Но смотри. Ты знаешь, что диверсанты делают со своими, если те не подчиняются приказу? — Чьему? — Командира группы. — А кто у нас командир? — Тебе это пока рано знать. Вот соберёмся все — тогда… — А что диверсанты делают со своими? Лимон молча провёл пальцем по горлу. — И ты меня?.. — Шило повторил жест. — Если командир прикажет — да. — А если он мне прикажет? — Тогда сам и будешь управляться. Дадут тебе пистолет с одним патроном… — А у вас есть пистолеты? — Есть, — соврал Лимон. И тут же отметил для себя: об этом надо подумать. Война! Завтра! От этих слов по спине поползли восхитительные мурашки. Ну, проклятые пандейцы, только суньтесь!.. Он быстро перебрал в уме ближайших друзей. У Пороха была охотничья трёхзарядка, у Костыля — учебная мелкашка; а Маркиз как-то говорил, что знает в Шахтах слесаря, который делает маленькие пистолеты, похожие на зажигалки, и продаёт их не слишком дорого или даже меняет на всякую домашнюю технику. И это надо успеть прокачать за сегодняшний день… — Ну что, рекрут, уже составил план мобилизации? Лимон вздрогнул и обернулся: в дверях стоял отец. — Никак нет! — Ладно, сын, давай по-простому. Сам был такой, всё понимаю. Теперь слушай и мотай на ус. Есть подозрение, что пандейцы захотят в ближайшее время пощупать нас за мягкое. Возможно, на этом участке границы. — Завтра? — спросил Лимон и почему-то сглотнул. — Нет, не завтра — это уж точно. Но через декаду-другую — не исключено. Идёт по ту сторону подозрительная возня… А может, ничего и не будет, просто они там у себя решили отметить юбилей битвы при Канцтрёме и ритуально популять в Мировой Свет. Но мы тут посовещались и на всякий случай решили отправить всех допризывников в Старую Крепость… — Что?!! — На все вакации. — Папка, но как же… — Конечно, понадобится решение объединённого офицерского собрания, но я думаю, нас поддержат. Почти не сомневаюсь. — А если я не захочу? — Это не обсуждается. — Почему? — Во-первых, потому что это приказ. Во-вторых, туда же отправляется мать, будет работать в столовой. Так что тебе здесь одному… — Но вот Костыль… Кай Килиах, ты его знаешь… он же подолгу живёт один, и ничего! — Да я не сомневаюсь, что ты проживёшь один. Но смотри: я — один из инициаторов создания этого обязательного летнего лагеря, и мой же сын в него не едет. Как я буду выглядеть? На это Лимон ничего разумного возразить не мог. — И когда отправляться? — мрачно спросил Лимон. — Дня через два-три, раньше подготовиться не успеем. Подумай, что с собой взять… — Купи мне мелкашку, — сказал Лимон. — Там же будет тир, — сказал отец. — Тир — это одно… Отец некоторое время молчал. — Хорошо. Попробуем сегодня что-нибудь придумать. Но… ты понимаешь. — Не маленький. — А бунтовал кто? — Там всё сложно было. Не для себя ведь — для всех. — Для некоторых. — Ну, это ты мне потом рассказал. А тогда я думал, что для всех. — Да, всякое случается. Я постарше тебя был, курсант уже, а в такую же почти историю влип. Потом долго надо мной висело, что вот сейчас раз — и из пограничного училища в общеармейское… Удержался как-то. Впредь будем умнее, так ведь? И ладно, с мелкими вопросами покончено. Теперь давай о главном… И тут Лимон испугался. Отец с матерью уже давно ссорились, едва успев увидеться… — Нет, не то, что ты подумал. Тут пока всё остаётся, как было. Слушай. Пандейцы сейчас разведывательную активность развили — не помню такого. Два десятка шаров в день — это только которые мы замечаем… К шарам, конечно, давно привыкли. Медленно-медленно ползёт по небу едва заметная точка. Ветер почти всегда постоянный, и ползёт она по известному маршруту — из седловины Семи дев, потом над Дикими озёрами, над старым заброшенным санаторием «Горное озеро», потом вместе с потоками воздуха чуть снижается, проходит когда рядом, а когда и над самим шахтёрским городком, — и устремляется юг, к Солёным болотам, и дальше, дальше — вдоль старой разбитой бетонки, ведущей — со многими, конечно, поворотами и всякими промежуточными городками — прямо к столице нашей Родины… Лимон как-то подсчитал, что если сесть на велосипед и ехать по восемь часов в день, то путь займёт сорок два дня из пятидесяти, положенных на вакации. Увы: во-первых, не было велосипеда; а во-вторых, на месте некоторых городков торчали вполне себе ещё радиоактивные развалины, и преодолевать эти зоны разрешалось только в закрытых спецфургонах… Впрочем, так далеко шары вряд ли залетали. Обычно ещё когда шар только подлетал к городку, доносился тихий стрекот пулемётной очереди, и на месте точки появлялась более светлая чёрточка, несущаяся к земле. Потом, если повезёт, можно было найти смятую от удара и всю спёкшуюся внутри коробку размером со школьный ранец; поговаривали, что удавалось находить и целые, но Лимон в это не верил, уж слишком простой и безотказный был механизм самоуничтожения: стеклянная ампула с белым фосфором и термитная шашечка… А если каким-то чудом шар миновал пулемётные посты, вступала в дело ракетная установка, что охраняла станцию. Ракеты были картонные и наводились по радио вручную, но срабатывали безотказно. Ф-ш-шшш! — белый извивающийся след, потом магниевая вспышка и сноп ярчайших искр, а через несколько секунд резкий удар, как кувалдой в дно пустой бочки… Но случалось это когда раз в декаду, когда раз в несколько дней… — Два десятка? — переспросил Лимон. — А почему не стреляют? — Возможно, что и больше. А не стреляют потому, что в основном они летят западнее нас, над Нижним… — Пап, а там-то что высматривать? — Разные есть предположения. Ну, во-первых, нет ли военной активности с нашей стороны, не подтягиваем ли мы технику. Нет, не подтягиваем. Да по нашей хилой однопутке много ли подтянешь? И подумалось мне, что таким нехитрым способом пандейцы усиленно принялись считать трафик соли. Зачем? Элементарно: во-первых, перед войной всегда запасаются солью — и армия, и население, — поэтому потребность в соли увеличивается, а значит, увеличивается и добыча. Во-вторых, собирая данные по добыче соли и анализируя их, можно узнать численность населения страны. Ну и так далее. В общем, добывается стратегическая информация огромной ценности. И вот тут есть одна маленькая тонкость… — отец замолчал и внимательно посмотрел на Лимона. — То, что я дальше скажу — исключительно между нами. — Так точно, — сказал Лимон. — Так вот: одной авиаразведкой здесь не обойтись. Потому что, допустим, мы хотим задурить противнику голову и начинаем гонять порожняк, или же наоборот — используем более грузоподъёмные вагоны, хотя полотно их может и не выдержать, ну а вдруг? В общем, способы дезинформации есть. И пандейцы понимают, что в случае чего мы именно к дезинформации и прибегнем. Верно? — Нет возражений, — сказал Лимон короную фразу ротмистра Кату голосом ротмистра Кату. — Значит, авиаразведку следует подкрепить чем? — Наземной, а ещё лучше агентурной, господин майор! — Верно. Где лучше всего иметь агента? — На товарном дворе? — Может быть. А ещё где? — В бухгалтерии шахт. В тарном цехе. Э-э… На складе мешковины? — Тоже неплохо. Но и этим мы можем поманипулировать: шить мешки в запас или отправлять соль не в мешках, а навалом. Про бухгалтерию вообще молчу, они и в мирное-то время… Нет, попробуй самое узкое место найти, где и шпион информацию нужную получит, и нам трудно будет незаметно подкрутить показатели? Лимон задумался. Он задумался так, что левая рука невольно подползла к лицу, и ноготь большого пальца сам собой забрался между зубами. Отец молчал. — Мост, — сказал Лимон. — Который около станции. Вернее, весы. Или как она там — весовая платформа? Весовая платформа была поставлена в незапамятные времена — тогда же, когда и мост, — чтобы не выпускать со станции на мост и на дальнейший очень сложный отрезок пути перегруженные поезда. Солекопы и коммерсанты много раз пытались каким угодно способом от неё избавиться, но путевики стояли насмерть. — Так, — сказал отец. — Самое узкое место нащупано. Но все трое контролёров многократно проверены и подозрений не вызывают. Пожилые семейные люди. У всех дети… — Пап! — Ты уже должен был сообразить. Подсаживается, допустим, в пивной к контролёру какой-нибудь скромный полузнакомый работяга — и вдруг тихо так говорит: мы, мол, знаем, как твоих ребятишек зовут, где они учатся и какой дорогой домой ходят. И чтобы ничего не случилось с ними, ты нам с каждого дежурства приносишь листочек: с правого берега на левый такой-то груз переброшен, а с левого на правый — такой-то. И все будут живы-здоровы… Логично? — Логично. — У одного из контролёров дочка уже несколько дней не ходит в школу, будто бы болеет… — Так ведь уже вакации. — Она в коммерческом, им ещё декаду учиться. — Понял, пап. Проверить, да? — Да. И не только её. Всех. Познакомиться — и внимательно смотреть, не крутится ли поблизости какой-нибудь подозрительный взрослый. Или не подозрительный. — А сколько… э-э… объектов наблюдения? — Три семьи. Два человека, четыре человека, и пять или шесть человек — там бабушка то приезжает, то уезжает. — Тогда мне нужно кого-то подключить. — Конечно. И сделать это нужно всё буквально сегодня. Информацию я тебе дам всю, какая есть. И напоследок просто-таки алмазное требование: следить, присутствовать, всё замечать, но ни во что не вмешиваться. Ни во что. Ни при каких обстоятельствах. Объяснять, почему так — не требуется? — Нет, всё понятно. Но тогда… — Ты сейчас быстро собираешь группу, а часа через два вы получаете от меня подробный инструктаж. Ясно? — Так точно, господин майор! Разрешите идти? — Сначала завтрак. И быстро, а то уже скоро подъём флага…
Элу Мичеду, класс 5-й «синий»
