Поезд накатывал из глубины, быстро, тяжко, беззвучно: приближался, приближался, ПРИБЛИЖАЛСЯ — и почему-то никак не мог приблизиться, — в блеклом черно-палевом двуцветии древней пленки, в пыльном мельтешении каких-то крапинок-волосков, в шорохе и стрекотании допотопного проектора… Жуть, невыносимая, удушливая, была в этом движении — одновременно неостановимом и незавершенном: ничего не сделать, нигде не укрыться, но и невозможно дождаться неизбежного… — и я не выдерживаю, я ору и бьюсь — не выходит ни крика, ни рывка: я словно в какой-то вязкой среде, глотающей звуки, тягуче сковывающей движения, залепляющей все отверстия тела, — я дергаюсь сильнее и распахиваю глаза — чтобы разом ослепнуть, обо что-то чем-то пребольно удариться и куда-то провалиться: неглубоко, но ощутимо и гулко. Замираю, зажмурившись. Осторожно прислушиваюсь к ощущениям. Ни черта не разобрать. Я лежу на спине, на чем-то твердом, шершавом и мокром… Полулежу, вернее: гудящий от боли затылок упирается в такое же твердое, плечам и локтям тесно (правый локоть, кажется, разбит)… ноги полусогнуты и распрямить их невозможно. Стрекот проекционного аппарата, жесткий шелест пленки по-прежнему слышны — и еще какое-то неровное шлепанье, плюханье, дребезг… Мокро. Как-то странно мокро — со всех сторон, но при этом я, кажется, не в воде… Брызги на лице. Холодно — меня даже трясет, кожа идет мурашками, — но при этом почему-то тепло. Точнее так: холод внутри меня, тепло снаружи. Через некоторое время ощущения теплого и мокрого соединяются, дополняясь звуковым рядом — это теплая жидкость льется на меня сверху, шелестя и шлепая по тому твердому, в чем я не могу распрямиться, затекая мне под спину и зад, но не накрывая. Ничего не понятно еще и потому, что совершенно невозможно связно думать: черная непроглядная копоть висит внутри черепа, что-то в ней ворочается, ржавое, громоздкое, неподъемное, скребя, грубо тычась в виски острыми углами и наваливаясь изнутри на глазные яблоки. Тихонько приоткрываю глаза: жесткий электрический свет. Далекий потолок. Несвежая, потемневшая побелка, набрякшая и сморщившаяся в углу от сырости. Раструб душа, мерцающий водяной конус. Это я в ванне валяюсь. Под работающим душем. Ни-хре-на не помню. Я не дома. А где? У Таньки? Нет. Да и как бы меня занесло к Таньке… Еложу обеими ладонями по бортикам. Справа вплотную — кафельная стена. И сколько я так отдыхаю?.. Да порядком — судя по тому, как уже мерзну… И никого это не колышет, что характерно. Шарю руками по себе. Ничего на мне нет. Ну, зато я не услышу, как Брюс Уиллис, что у меня вид человека, который спал в одежде… Как башка-то болит, сука… А это что? Ага, мои трусы. В ванне. Мокрые, естественно. Н-да. Рыба пила. И ведь есть у меня страшное подозрение, что не только пила… Бережно обнимаю мокрыми руками влажную голову. Есть у меня страшное подозрение, что она же, д-дура, еще каких-нибудь… дубина… колес наелась… Хотя сколько уж было, на хрен, зароков себе дадено… Нет, как пила — помню. Отчасти. Как у Петрухи на «пятке» начинали. Смотрели по видаку мой «Dark City». Причем уже начинали с «бодяги» — хотя обычно визиты «на точку» начинаются только после того, как все остальное выпито, а башлей ни на какой фабричный продукт не хватает… Вода эта. Вырубить ее наконец. И вылезти. Хоть понять, где я все-таки… Какое там — вылезти… У кого-то же день рождения намечался. У кого-то полузнакомого. У Петькиного какого-то кореша. Этого самого дурака. Из ролевой тусовки. Как его, гоблина… хоббита… Башка-а-а… В Юрмале он, Петруха говорил, гулял: кабак какой-то снял на Йомас. И решили мы — правильно — ломануться к нему всей шоблой. Потому что все уже были хорошо датые. Ибо, как говаривал в свое время Горшок, «сто грамм — не стоп-кран: дернешь — не остановишься»… И куда-то мы, значит, всей шоблой ломанулись. На взморье? Никакого, однако, взморья в памяти уже не осело… Не, надо все-таки вылезать, сколько можно мокнуть. К тому же — Тихо Браге. Легендарный астролог Тихо Браге помер, как известно, от разрыва мочевого пузыря. Его, беднягу, приперло на королевском балу в процессе беседы лично с Рудольфом Вторым — и он не посмел прервать императора и отлучиться… И если я не хочу повторить его судьбу… С третьей попытки сажусь в ванне. Опершись рукой о левый бортик, пытаюсь через него перевалиться. Тошнота подергивается, хочет наружу. Еле сдерживаюсь. Да. Нет. Незнакомая какая-то хата. Ванная, во всяком случае, незнакомая. Совмещенный санузел. Так, вижу джинсы… Ладно, раз, два… Бьюсь о бортик коленкой. Ледяная плитка. Шлепаю, капаю. Осторожно пробую дверь — заперта. Никаких звуков снаружи. О’кей, куда-то ломанулись — а вот что было дальше? Дальше… Дальше мозговое усилие порождает очередной спазм — и уже не в силах терпеть, я с жалобным звуком, внезапно навернувшимися слезами и просаживающей до промежности мгновенной болью вываливаю в очко невнятную бледную дрянь, какие-то прогорклые остатки. Стоп. Тьфу. Мы поперлись на электричку… Тьфу. И на станции, на «Золитудке», кого-то встретили. Тьфу, м-мерзость… Кого-то встретили и в Юрмалу не поехали. То есть не все поехали. Но кого именно мы там встретили — хоть убей… Во. Тут начинаются пробелы. Blackout. Про это, между прочим, Феррара и снял. Бухал чудила, бухал — сам не заметил, как девку какую-то кокнул… так, по-моему, там было. Киношник некий. Вот, дескать, кино до чего доводит… Вырубаю, наконец, воду. Сколько ж ее натечь-то успело? Кель ор этиль вообще? Кино… Сердце молотит — часто, гулко. Сморкаюсь в раковину. Провожу ладонью по запотевшему зеркалу. Все равно почти ничего не видать. Обхватив руками костлявое, пупырчатое, мелко вибрирующее тело, переступая босыми подошвами, щурюсь на что-то малознакомое, малопонятное, полурастворенное в тумане. Тоже, блин, — кадр… Пошлый. Откручиваю холодную — опять плюется душ. Где оно перерубается?.. А. Кто это из пацанов рассказывал, как однажды с бодунища, замученный сушняком, встал раком посреди опрятного газончика на заправке «Статойл» и принялся ловить разинутым ртом струйки из бодро вертящегося фонтанчика автоматической поливалки?.. Закрываю кран и снова к толчку — нельзя все-таки обращаться так с мочевым пузырем. Уф-ф-ф… Через вентиляционную решетку слышно, как визгливая старуха выговаривает плаксивому младенцу. Потом там у них что-то громко падает. Болбочет где-то телик. Утро уже, наверное. Как любит уточнять в таких ситуациях Горшок, «утро делового человека»… В глубине квартиры просыпается мобила. Раз за разом курлыкает одну и ту же коротенькую музыкальную фразу. Три… Четыре… Не берут. Шесть… Семь… Упорный кто-то… Нет, не взяли. Тишина. Может, оно и к лучшему? Так ведь и подмывает срыть отсюда по-тихому, ни черта не выясняя и не объясняя… Вообще, если честно, не нравится мне все это. Почему память напрочь отшибло? Никогда, по-моему, еще такого не было. Словно клофелином угостили. Рогипнолом… От с-сука — джинсы изгвазданы… Да здорово как… Между прочим, на блевотину похоже… Воняет мерзостно — но чем, непонятно. Кажется, все-таки не блевотина… Натя-ягиваю штаны на влажную кожу. Шарю по карманам. Билет на маршрутку. Куда это меня понесло на маршрутке?.. Короткое движение под поверхностью — бульк, и все… только круги пошли: неприятное какое-то, тревожное не то послевкусие, не то предчувствие… Ладно. Разберемся… Так, одежды моей тут, в ванной, больше нет — придется выходить в большой мир босиком и топлесс. В большом мире полутемно — но не потому, что не рассвело, а потому, что коридор глухой и узкий. Старый, видимо, дом. Точно — первый раз я в этой квартире. Майка моя валяется перед дверью в ванную — как тряпка, ноги вытирать. Собственно, тряпка и есть. Весь перед в той же самой бурой пакости, что и джинсы. Или все-таки это у меня вышло так удачно себя облевать?.. С отвращением надеваю — че еще делать. Налево — темная прихожая, направо — залитая солнцем кухня. Очень хочется податься налево и, пока никто не заметил… Но привычка заставляет прошлепать на кухню — там могло остаться. Щурюсь от прямого солнца: широкого, горячего, отскакивающего от бутылок. Да, блин, погуляли… А-а, с-собака! Это еще что?.. Мать твою. Осколки. До крови, черт… Посуду какую-то раскокали… Окно невысоко: второй, видимо, этаж. Громадные кусты сирени, незнакомый двор, мусорные баки. …На столе — стакан с окурками. И тут же всплывает — очень четко, но вне какой бы то ни было связи с предыдущим и последующим: этот стакан, высокий, узкий — и поднимающаяся из него тонкая, ровная, идеально вертикальная струйка белого дыма. Мне еще как обычно подумалось: кадр!.. Опять звонит труба. Я стою, жду, ответят ли. Опять не отвечают. …Ага, вот и остатки. «Рыгалия». Совсем остатки, граммов сорок. Пекло убивает. Разлагается недоеденная закусь. Ну, с богом! Зажмуриваюсь, задерживаю дыхание… Торопливо запиваю из крана мойки. В ведре под раковиной весело блестят расковыренной фольгой пластинки от таблеток. Колеса, говорите?.. Пока люди по-прежнему занимаются сексом безо всякого разбору со многими незнакомыми партнерами и без всякого предохранения, одновременно экспериментируя с расширяющими сознание наркотиками, не заботясь о последствиях, я буду счастлив. Подпись: Остин Пауэрс. Вдруг неприятное ощущение возвращается — оно, оказывается, и не делось никуда, просто сейчас резонирует сильнее. Остервенело плещу себе в рожу хлорированную воду. На мгновение что-то приоткрывается — нет, не ухватить… На белом пластмассовом кране — бурые мазки. Ковыряю ногтем. Опускаю взгляд на себя. Погуляли… -----------------------------------------------------------
"Скачайте
всю книгу в
нужном формате и читайте дальше"
Другое время, другое место.
