Не вполне ясно, почему его книги пришлись по вкусу двору и опасному миру тогдашней великой и грозной Испании. Из врожденной утонченности или же по необычной мятежной склонности он отстранился от типичного облика «конкистадора». Босоногий, голый, как индеец, безоружный, без крестов и Евангелий (внешних примет), он пустился в самое фантастическое в истории странствие (восемь тысяч километров по неведомым землям), быть может пытаясь доказать самому себе, что человек человеку не волк. Он был истинным открывателем территорий Соединенных Штатов, вопреки тенденциозному желанию североамериканцев, предпочитавших открывателя из числа северных варваров и некатолика : Флорида, Алабама, Миссисипи, Луизиана вплоть до Галвестона в Техасе, он пересек территорию ныне столь многолюдного Хьюстона, Нью-Мексико, Аризоны до самой Месы. Он вошел в Мексику через Сопору и Читауа, где побывал у тараумара, племени ясновидящих, за четыре века до Антонена Арто. Когда он прибыл в город Мехико, то обнаружил, что ноги у него, как у индейца, — они не влезали в сапоги. По возвращении (триумфальном) в Испанию он был пожалован Карлом V должностью аделантадо и губернатора области Рио-де-ла-Плата. В Парагвае он находит разложившийся гарнизон, состоящий из военных и духовных особ, погрязших в распутных наслаждениях. Он борется с распространившимися инцестом и полигамией. Освобождает индейцев от рабства. Он говорит: «Только вера исцеляет. Только добро побеждает». Его возвращают в Испанию в кандалах, мелочно и дружно обвинив во всех преступлениях, которые совершали осужденные им. Он не мог взять в толк, что люди часто предпочитают порядку хаос. Известно, что он был высок ростом, жилистый и мускулистый, с бородой, как у Валье-Инклана , и походил на Дон Кихота. Думается мне, что Сервантес еще ребенком встречал его раз-другой на улице Сьерпес, когда дон Альвар питался почти одним винегретом и ходил в потертом бархатном аристократическом берете. (Народ, верно, говорил: «Вот идет сумасшедший Кабеса де Вака ».) У каждого есть свои персональные ветряные мельницы. Ветряными мельницами Кабеса де Вака были парагвайская сельва, пустыни, к которым он привык, ища в них скорее духовных озарений, чем сокровищ, вампиры, священники-эротоманы, крючкотворы, способные превратить закон королевской власти в коварный кинжал, москиты и прежде всего море — каждое из его морских плаваний заканчивалось кораблекрушением. Генри Миллер, ненавидевший риторику конкисты, писал о Кабеса де Вака, что «его просвещенность затмевает кровавые хроники Писарро и Кортеса». Он был благородным сыном города Хереса. Родился богатым и счастливым ребенком (около 1490 года) и умер одиноким и бедным (но, несомненно, влюбленным и в Севилье), вероятно, в конце 1558 года.
ПЕРВАЯ ЧАСТЬ
АЛЬВАР НУНЬЕС КАБЕСА ДЕ ВАКА. Альвар Нуньес Кабеса де Вака — мое имя звучало в тесном пространстве моей комнатушки, как стих Гомера, мощно, гулко, четко. В вечерних сумерках оно подобно штандарту, который несут кондотьеры под солнцем Италии. С самого детства, быть может от гордости, внушенной рассказами матери, уроженки Хереса, я желал, чтобы моя жизнь была расцвечена, как цветут краски на шелке, пылая на сером фоне посредственности. — Тебе придется выбрать, быть быком или орлом, как твой дед, знаменитый Вера, покоривший Канарские острова… — сказала мне мать однажды, когда я выздоравливал от коревой сыпи, которой болеют все дети (о моем отце она не упомянула, вспомнила только грозного деда). Я никогда не забывал этих слов. Она желала меня видеть могучим орлом. Сказать по правде, мне ничего не оставалось, как выбрать одну из этих крайностей. Теперь я вспоминаю наш усадебный дом в Эстремадуре. Прохладное, алмазно сверкающее зимнее утро. Чистый воздух, небо синее, как китайская чашка. Мне кажется, что я нижу профиль матери, но в действительности я его не помню. Какой был у нее нос? Лучше представляю себе ее твердый голос, как бы скрывавший отчаяние и нежность, и аромат ее платья, пахнувшего лилией и лавандой. В окне виднелись лимонные и апельсиновые деревья, а подальше — ряды олив на рыжей земле этой суровой, засушливой провинции. Вспоминаю, что мне привиделся этот пейзаж во время большого перехода между Синалоа и Кулиаканом , когда я возвращался из края индейцев тараумара после того, как познакомился с первобытной расой, расой гигантов. Тогда, в мареве знойного воздуха пустыни, мне мерещилась фигура моей матери, входящей с букетом жасмина во двор усадьбы. Помнится, она посмотрела на меня и посмеялась над «орлом» — а я все-таки был орлом. Нелепым, ощипанным, костлявым, иссушенным горными высотами. Однако орлом.
Альвар Нуньес Кабеса де Вака. Имя, которое мать внушила мне с детства считать знаком героической судьбы, каковая должна быть исполнена без тщеславия, почти как необходимость, не вызывавшая у нее сомнения. В детстве это имя производило на меня сильное впечатление. Я воображал себе коровью голову, отделенную от туловища, только голову, подруженную посреди зала. Это было бы страшным зрелищем. В голове коровы есть нечто от облика храма, созданного лишь из кости. Говорят, на Востоке корова — символ Вселенной. Здесь, в наших испанских краях, ее воспринимают иначе. Я испанец, я андалусиец, я эстремадурец. Во всяком случае, человек коренной Испании. Из дома более родовитого и гордого, чем богатого, хотя у нас в олье всегда было больше баранины, чем говядины. В доме заправляла скорее моя мать, чем отец, обычно отсутствовавший и не проявлявший властности, о котором челядь сплетничала, что он не держит себя на высоте, подобающей его имени. (Ничего нет хуже для человека, чем жить стремлением исполнить судьбу, назначенную или навязанную другими.) В этой усадьбе, за двором с лимонными деревьями, начинались ряды библейских искривленных олив. Виднелись черепичные крыши домиков и навесы для батраков. Стояла волшебная кузница с пылающим горном в те зимние утра, когда подковывали какого-нибудь першерона. Там жили и работали виноделы, землепашцы. В обособленном первом патио стояла часовня, которую приказал построить мой дед, свирепый Педро де Вера, по возвращении с Канарских островов, наверно сделав это во искупление своих прегрешений. У нас был священник-итальянец, дон Абундио, и горбун причетник, утверждавший, что он сын грозного епископа из Хаэна, зачавшего его в одной из своих поездок. Они правили службу только для нас, для нашей семьи. Мы, можно сказать, имели в какой-то мере собственного Бога. Это был Бог моей матушки (возможно, тот же самый, которому аделантадо Вера молился на Канарских островах). Бог, куда более похожий на всемогущего библейского Иегову, нежели на распятого Христа. Этому Богу, печальному и непостижимо доброму к довольно сомнительным человеческим существам, не отводили в нашем доме долженствующего места. В изящной часовне из кирпича-сырца, стоявшей между третьим патио и садами, огородники и конюхи могли вволю изливать свои благочестивые чувства перед огромным гипсовым Христом, чье тело было покрыто желтой краской и украшено крупными каплями крови, нанесенными киноварью. Наш Бог был олимпийский языческий Старец. Бог Бытия. Великолепный, тщательный творец. Любитель бессмыслицы и абсурда. Более озабоченный безграничными просторами космоса, чем мелочами нашей Земли, планеты, не имеющей собственного света. Для этого величавого Старца искупление грехов людей, наверно, было причудой его гуманного сына. Моя мать не колеблясь повторяла одну фразу деда Веры Грозного: «Есть Бог для спасения огородниц, садовников, грубиянов и шлюх, и есть Бог для господ». Педро де Вера не допускал Распятого на Канарские острова. Он вывез туда только Бога грозного, более подходящего для Короны. Я вырос, слушая истории подвигов деда. Говорили, что он приказывал подвешивать касиков гуанчей за уши и за большие пальцы на раскаленной стене крепости. Они долго умирали, пока не превращались в просоленные мешки с костями, обдуваемые ветром Атлантического океана и исклеванные стервятниками. На Канарских островах образовали Атлантическую империю, которой ныне гордится наш новый король , империю, где, как было им остроумно сказано, никогда не заходит солнце. Мой дед указал путь на Канарские острова, по которому последовал генуэзец и его братья, и Кортес, и братья Писарро, и все прочие. Так же, как на Канарские острова, в Америку прибыл только Бог господ. Единственный крест, блиставший там, был крест рукоятки толедских мечей. Альвар Нуньес Кабеса де Вака. Вечно терпевший кораблекрушения, неудачливый паломник, путник. Я уже стар, а все еще не знаю, на чьей я стороне — Бога или Дьявола. Годы, пожалуй, все больше отдаляют нас от мудрости. Кое-что из этих мыслей я попытался объяснить очаровательной Лусинде. Ее любопытство к моему прошлому в конце концов разожгло интерес к нему у меня самого, и я погрузился в самую глубину своей души, как бы желая раз и навсегда найти себя. (Теперь, когда уже так поздно. Мне шестьдесят семь лет, и иногда мое «я» куда-то отдаляется от меня. Я с трудом вспоминаю себя — кем был Альвар Нуньес в те далекие времена?)
…
КРАСАВИЦА ЛУСИНДА, вот кто встретил меня, когда я пришел в новую библиотеку в Башне Фадрике. Гораздо приятнее было увидеть там ее лицо, чем брюхо каноника. В городе это был день переполоха — прибыли по Гвадалквивиру галеоны, и Золотую Башню окружили охранники. То был знак, что из Америки прибыло единственное, что интересует наших восторженных простаков. Народ воспринимает золото Короны как собственное богатство. Люди громко разговаривают, смеются. Им видится в золоте надежное завтра, будущее их детей. Пора величайшей глупости. Испания не может переварить награбленное золото: ритуальные маски, тазики, фигурки неведомых богов, священные чаши, ожерелья принцесс, измученных и проданных, как шлюхи, солдатне. Что-то гибельное есть в этом всем, и мне думается, что у нового короля, чей портрет я недавно видел водруженным над входом в Торговую палату, есть в лице что-то траурное, роковое. Почему эти австрийские короли все такие грустные? Похоже, будто им угрожает неминуемая катастрофа, горькое безумие. Вся Испания наряжается в одежды мертвых богов. Я напугал милую Лусинду своим титулом члена Верховного суда и попросил показать недавно изготовленные карты (на них изображен один из берегов Флориды). Мне нравится наблюдать, как картографы все больше уточняют очертания земель, по которым я ступал, ничего о них не ведая. Спор со старым наглецом Фернандесом де Овьедо пробудил во мне любопытство — захотелось увидеть тот берег, где я провел столько молодых лет. Беря из рук Лусинды свиток карт, я отметил свое имя в реестре печаткой. Когда она прочла его, у нее загорелись глаза. — А я хорошо знаю вашу милость! — воскликнула она и тут же покраснела. — Ведь у нас есть ваша книга! — Конечно, мои «Кораблекрушения» . Только кораблекрушения, и комментарии излишни… — Я ее прочитала! Я убедился, что у меня не осталось даже следов литературного тщеславия. Это тоже ушло. Я устроился за хорошо освещенным столом и раскрыл пергаментные свитки, упрямо старавшиеся снова свернуться. Я попытался кончиком пальца обвести почти неприличные очертания Флориды. Они не указали остров Мальадо . Как будто хотели поспорить с моей волей, как будто лишили меня авторства, этот столичный картограф и с ним историк Овьедо. Начертили несколько мелких островов вблизи берега, но это название не указали. Свертывая пергамент, я вспоминал Эрнандо де Сото. Он был моим злополучным преемником во Флориде. Возвращался из Перу, где его назначили аделантадо (он был один из трех командиров при резне в Кахамарке ). Он ходил по тем же землям, что и я. Но был ведом бесами — от одной жестокости к другой. В конце концов он был убит одним мелким касиком, но его людям удалось спасти тело — индейцы хотели съесть его, вернее, съесть его храбрость. Им помешали расстроить себе желудки: тело хорошо упаковали, помощник Сото засунул его в выдолбленный ствол, пустил вниз по течению Миссисипи — и аделантадо, тихо покачиваясь, поплыл по великой реке в великий океан, по которому приплыл. Индейцы же были спасены от того, чтобы сожрать бесов и стать одержимыми бесовщиной. Я отдал девушке свиток карт. — Я приду еще и пробуду подольше, — сказал я, как бы оправдываясь. Гляжу, она держит наготове экземпляр моей книги, чтобы я написал посвящение канонику или библиотеке. Книгу действительно читали, края страницы были измяты. — Как тебя зовут? — Лусия де Аранха. Пишется с «аче» перед последним «а». — В ее голосе звучит беспокойство, потому что фамилия еврейская. Но разве не носила фамилию Аранха кордовская женщина, подруга открывателя-генуэзца? На первой странице книги я написал: «Лусинде де Аранха, в начале нашей долгой дружбы. Альвар Нуньес Кабеса де Вака, путник, который никуда не приходит». Лусинда смеется и протестует. С минуту я смотрю на свою руку. Сморщенная кожа, бурые пятна, следы давних солнечных ожогов. На ее немощь так же неприятно смотреть, как на затылки индюков. Я отдал Лусинде перо и, словно стыдясь, убрал руку. Пообещал прийти еще, когда будет время. Но Лусинда уже прочла посвящение и запротестовала. — Вы написали «Лусинда» вместо «Лусия». — Лусинда тебе больше подходит… — Она гладит на меня, притворяясь обиженной. От нее приятно пахнет. Пахнет, как от девушки, еще не ставшей женщиной. Она еще не родилась. Я больше чем на полвека далек от упругости и изящества ее тела. Возвращаюсь домой не настолько медленным шагом, чтобы те, кто меня презирает, сочли меня старым бездельником, но и не так быстро, чтобы это помешало мне наслаждаться тихими сумерками. (Мне порой досаждают на улицах люди никчемные, больные или неудачники, пристающие ко мне, чтобы я рассказал о своих походах и об Америке. Я всегда нахожу отговорку: «Меня ждут у моего родственника Куэльяра», «Мои кузены Эстопиньян крестят свою служанку». На самом-то деле мне и вправду хотелось бы побыть с ними и скрасить несколько часов одиночества. Дома я ухаживаю за цветами, поливаю их свежей водой, потом выпиваю стакан вина, подогреваю и ем невкусные блюда, которые готовит мне донья Эуфросия.) Ведущие от монастыря Санта-Клара немощеные улицы грязны, как свалка. Тут бегают голые цыганята, дерутся со свиньями. Отвратительная вонь нечистот, рои мух и стаи лающих, голодных собак с горящими как угли глазами. Мух столько, что я с тоской вспоминаю о хвосте, который был у первых людей. Я дошел до начала улицы Сьерпес, где каждый день появляются новые лавки. Проходя мимо трактира Кальвильо, увидел за одним из столиков на улице самозваного маркиза де Брадомина с длинной бородой и сединами астролога. Есть в этом человеке что-то фантастическое и несчастливое, что меня привлекает. В его маленьких глазках, острых как иголки, сверкают насмешка и сарказм. Я и без слов чувствую, что он знает о моих выдуманных срочных делах и томящем меня одиночестве. Он неустанно пишет, но ему не везет — ездил в Вальядолид, бывал в мадридском дворе, все напрасно. Несмотря на неудачи, его литературный талант бесспорен, а владение языком безупречно. Сидит, как всегда, и пьет неизменный бокал хереса с оливками. — Вы видели, ваша милость? Прибывают корабли из Америки. Им повезло — ни тайфунов, ни корсаров. Кажется, привезли очень большой груз. Ваше золото, дон Альвар! Золото ваших волшебных городов! Мне не нравится его саркастический тон, и я не сажусь за столик. Он рассказывает, что в воскресенье вечером вернулся из Толедо герцог и сказал, что король занят сооружением гигантского дворца в некоем опасном месте, которое называют Эскориал. — Оттуда он будет править миром! — говорит мнимый маркиз. Он прощупывает меня, хочет, чтобы я сказал что-нибудь против короля, но я не доставляю ему этого удовольствия и продолжаю путь домой. В доме, как всегда, совершенно темно и пахнет затхлой сыростью. Я не сказал ему того, что знаю: Эскориал — место гиблое, проклятое. Залежи серы и вредных солей железа, от которых буссоль сходит с ума. Ничего хорошего там новый король не обретет — ни для себя, ни для Испании. ------------------------------------------------------------
"Скачайте
всю книгу в
нужном формате и читайте дальше"
СПРАВКА О КАБЕСЕ ДЕ ВАКА 
