Наступила пепельная среда, первый день Великого поста, и сухой, удушливый ветер, будто посланный прямиком из пустыни, чтобы напомнить о жертве Спасителя, с неотвратимостью всего вечного ворвался в город и разворошил всякие пакости и подлости. Строительный песок и застарелая вражда перемешались с затаенными обидами, страхами и мусором из переполненных контейнеров; закружились оставшиеся с зимы листья — иссохшие, источающие мертвый дух; а весенние птицы попрятались куда-то, словно предчувствуя землетрясение. День померк в облаке пыли, из-за которой болью отзывался каждый вдох. Стоя на крыльце своего дома, Марио Конде созерцал результаты апокалипсического разгула стихии: безлюдные улицы, плотно закрытые двери, сгибаемые ветром деревья; их район казался вымершим, как после успешной и жестокой атаки врага. Конде вдруг подумалось, что за этими накрепко запертыми дверями, возможно, бушуют ураганы страстей не менее яростные, чем налетевшие на Гавану ветры. Как и следовало ожидать, где-то внутри у него тут же возникло и стало расти желание выпить, сопровождаемое чувством тоски, — и то и другое усугублялось порывами горячего ветра. Конде расстегнул рубашку и ступил на тротуар. Он подозревал, что полное отсутствие перспектив на грядущую ночь и потребность промочить горло могут быть карой со стороны какой-то сверхъестественной силы, способной свести всю его жизнь к неутолимой жажде и беспросветному одиночеству. Он повернулся лицом к ветру, навстречу жалящим кожу песчинкам, и мысленно признал, что наверняка можно увидеть некое проклятие в этом Армагеддоне, в этом ветре, налетающем каждую весну, дабы смертные не забывали о горестном пути Сына человеческого в далеком Иерусалиме. Конде несколько раз вдохнул, пока не ощутил противную резь в груди от солидной порции песка и пыли, а когда решил, что отдал дань своему неуемному мазохизму, нырнул обратно под спасительный навес над крыльцом и снял рубашку. Во рту к тому времени совсем пересохло, а чувство беспросветного одиночества растеклось по всему телу, покинув тот единственный уголок, где оно таилось прежде. Теперь кровь несла его по жилам. «Ты просто долбанулся на воспоминаниях», — не раз повторял Конде его друг Тощий Карлос, однако Великий пост и одиночество располагали к вспоминаниям. Весенний ветер изводил Конде не меньше. Он поднимал черный песок и всякую дрянь со дна его памяти, взметая сухие листья сгинувших привязанностей, нагнетая едкие запахи былых согрешений, и эта мука преследовала его так же неотвязно, как жажда преследовала Того, кто сорок дней провел в пустыне. Да пошел он, этот ветер, выругался Конде и мысленно одернул себя: хватит зацикливаться на своих печалях, ты ведь знаешь, как от них избавиться: бутылка рома и женщина (и пусть это будет самая настоящая шлюха, тем лучше) эффективно и быстро вылечивают тоску, то ли мистическую, то ли отвлекающую от чего-то другого. Что до рома, подумал он, то этот вопрос решаем, и даже в рамках закона. Самое трудное — совместить выпивку и встречу с вероятной кандидаткой на роль утешительницы, с которой Конде познакомился три дня назад и теперь мучился, как похмельем, от смешанного чувства надежды и отчаяния. Все началось в воскресенье после обеда в доме Тощего (впрочем, он уже давно перестал быть тощим), когда Конде убедился, что Хосефина водится с дьяволом. Только при содействии этого душегуба, не иначе, мать его друга совратила их, заставив совершить великий грех чревоугодия. Невероятно, но факт: косидо по-мадридски — почти такое, каким оно должно быть, объявила она, сопровождая обоих в гостиную, где на столе уже стояли тарелки с наваристым бульоном, а посередине стола внушительно и многообещающе расположилось большое блюдо с кушаньем из мяса, овощей и гороха. — Мать у меня была астурийкой, но всю жизнь готовила косидо по-мадридски. Это ведь вопрос вкуса, верно? Все дело в том, что, помимо засоленных свиных ножек, куриного мяса, сала, салями, кровяной колбасы, картошки, овощей и гороха в него еще надо класть зеленую фасоль и варить вместе с большой говяжьей сахарной костью. Вот как раз кость я и не смогла раздобыть. Но все равно вкусно, правда? — спросила Хосефина с хитрым и довольным видом, глядя, как сын и его друг с жадностью набросились на еду, признав после первой же ложки: да, просто объедение, несмотря на отсутствие тонкого вкусового нюанса из-за нехватки единственного ингредиента. — Черт, вкуснотища-то какая! — вырвалось у одного. — Послушай, оставь и другим! — возмутился второй. — Эй, это был мой кусок! — запротестовал первый. — Я сейчас лопну, — признался второй. После плотного обеда у них начали слипаться глаза, обмякли плечи и нестерпимо захотелось спать, однако Тощий стал упрашивать Конде сесть перед телевизором и угоститься на десерт сегодняшним бейсбольным матчем. Команда Гаваны наконец-то достойно выступала в этом сезоне, и запах победы, сопровождающий каждую ее игру, неудержимо притягивал Карлоса, даже если трансляция велась только по радио. Он следил за ходом чемпионата с преданностью, присущей лишь таким же, как он, фанатичным болельщикам, хотя в последний раз Гавана становилась чемпионом в далеком 1976 году, когда жизнь казалась намного романтичнее, а все кубинцы, включая бейсболистов, были честнее и счастливее. — Нет уж, к черту, пойду-ка я восвояси, — отказался Конде после долгого зевка, от которого чуть взбодрился. — А ты не особенно обольщайся, чтобы потом не сдохнуть от разочарования. Вот посмотришь, в финальной части эти пентюхи облажаются и просадят все важные матчи — вспомни, как было в прошлом году! — Что мне всегда нравилось в тебе, так это твоя вера в светлое будущее и неизменный оптимизм, — произнес Тощий и добавил, ткнув в сторону Конде указательным пальцем: — Сволочь ты, вот ты кто! В этом году мы победим, увидишь! — Ладно, только не говори потом, что я тебя не предупреждал… Вообще-то мне еще надо писать отчет по одному делу, я его уже несколько дней откладываю на завтра. Не забывай, что я зарабатываю себе на хлеб тяжким трудом… — Да пошел ты! Какой еще труд в воскресенье?.. Вот это да, смотри, смотри, сегодня подают Валье и Дуке! Считай, победа у нас в кармане! — Тощий замолчал и бросил на Конде подозрительный взгляд: — По-моему, ты врешь. Наверняка собираешься чем-то другим заняться. — Если бы, — вздохнул Конде, который терпеть не мог вынужденного воскресного безделья. Ему очень нравилась метафора, которую придумал его друг, писатель Мики Кара де Хева, когда говорил про кого-нибудь, что тот еще больший педик, чем вялый и потный воскресный вечер. — Если бы, — повторил он, взялся за ручки инвалидного кресла на колесах, которое его друг не покидал уже почти десять лет, и покатил к нему в комнату. — Почему бы тебе не купить пузырь и не зайти попозже? — предложил Тощий Карлос. — У меня нет ни сентаво. — Возьми вон деньги на тумбочке. — Мне завтра на службу спозаранок, — попытался возражать Конде, но его ближайшую судьбу уже определил палец друга, указующий на место, где лежат деньги. Очередной зевок сменила улыбка, и он понял, что сопротивляться бесполезно — не проще ли сдаться без боя? — Ладно, постараюсь прийти вечером, но не знаю. Еще неизвестно, удастся ли раздобыть ром, — сделал он последнюю попытку спасти загнанное в угол достоинство. — Качусь вниз по наклонной плоскости. — Смотри только паленый не покупай, — напутствовал его Карлос. Конде уже из коридора крикнул ему на прощание: — «Ориенталес» чемпион! — и бегом бросился прочь, чтобы не слышать ругательств, отпущенных в его адрес. Он вышел на полуденный зной и остановился — словно фигура с завязанными глазами и весами в руке. Я поступаю справедливо, решил Конде, поместив на одну чашу служебный долг, а на другую — неотложную потребность собственной плоти. Отчет или постель? Хотя он уже знал, что вердикт вынесен в пользу сиесты — по-мадридски, как и только что съеденное косидо, сказал он себе, сворачивая за угол и направляясь в сторону улицы Десятого октября. И, еще не увидев этой женщины, нутром почуял, что она близко.
Эксперимент почти всегда удавался, где бы Конде ни проводил его. Входя в автобус, магазин, офис, даже находясь в сумраке кинозала, он всегда убеждался в положительном результате: какой-то звериный инстинкт натасканной ищейки мгновенно и безошибочно направлял его взгляд на фигуру самой привлекательной женщины, словно поиск красоты являлся для него жизненной необходимостью. Вот и сейчас этот эстетический магнетизм, пробуждающий либидо Конде, не мог его подвести. Под ослепительным солнцем женщина светилась, будто потустороннее видение: волосы — рыжие, пылающие, вьющиеся и мягкие; ноги — как две коринфские колонны, увенчанные капителями великолепных бедер, едва прикрытых коротко обрезанными джинсами с бахромой по низу; лицо — раскрасневшееся от жары, наполовину скрытое круглыми темными очками; рот — крупный, с пухлыми губами, свидетельствующий о сладострастии и жизнелюбии. Такой рот удовлетворит любую прихоть, фантазию или каприз, какие только подскажет воображение. Черт, ну до чего хороша! — подумал Конде. Будто родилась из отблесков солнечных лучей, чтобы утолить самые жаркие, идущие из глубины веков желания. Уже давно Конде не испытывал эрекций прямо на улице, с годами он стал более вялым и слишком рассудочным, а тут вдруг почувствовал, как в желудке, прямо под протеиновым слоем косидо по-мадридски, что-то ожило и шедшие оттуда волны неожиданно преобразовались в упругую плотность ниже живота. Женщина стояла, прислонившись к заднему крылу автомобиля, и Конде, еще раз взглянув на ее ноги как у бегуньи на сверхмарафонские дистанции, понял, почему ей приспичило принимать солнечные ванны посреди безлюдной улицы: спущенное колесо и гидравлический домкрат, прислоненный к краю тротуара, объясняли причину отчаяния, отразившегося на лице незнакомки, когда та сняла очки и с тревожной грацией вытерла пот с лица. Даже и думать не смей, приказал сам себе Конде, превозмогая сонливость и застенчивость, но, когда поравнялся с женщиной, набрался храбрости и бросил: — Помочь? Ее улыбка могла оправдать любую жертву, включая отказ от сиесты. При виде этих губ Конде показалось, что солнце засияло еще ярче. — Правда поможешь? — на секунду заколебалась незнакомка, но лишь на секунду. — Поехала заправиться, а получилось вот что, — пожаловалась она, показывая испачканными в смазке руками на проколотую насмерть резину. — Гайки тугие? — спросил Конде, просто чтобы сказать что-то, и, старательно изображая мастера на все руки, неуклюже установил домкрат. Она присела рядом на корточки в знак солидарности и моральной поддержки. Конде видел, как по умопомрачительному изгибу ее шеи скатилась капелька пота и исчезла в ложбинке под влажной от испарины блузкой, сквозь которую проступали очертания двух прекрасных и ничем не стесненных маленьких грудей. Пахнет неотразимой и здоровой женщиной, известило Конде твердое образование у него между ног, чье существование он изо всех сил старался скрыть. Посмотрел бы кто на тебя сейчас со стороны, Марио Конде! Конде в очередной раз получил возможность убедиться в справедливости вечных семидесяти баллов, которые он получал на школьных уроках труда. Он потратил полчаса на замену поврежденного колеса, но за это время открыл для себя, что гайки надо затягивать по часовой стрелке, а не наоборот, что девушку зовут Карина, что ей двадцать восемь лет, она работает инженером, рассталась с мужем, живет с матерью и полубзикнутым братом, музыкантом рок-группы «Мутанты» — «Мутанты»? — что баллонный ключ надо дожимать ногой и что завтра утром, очень рано, она уедет на своей машине в командировку в провинцию Матансас на предприятие, производящее удобрения, где пробудет до пятницы; и что да, молодой человек, она всю жизнь прожила вот здесь, в доме напротив, хотя Конде чуть ли не каждый день проходил мимо него по этой самой улице на протяжении двадцати последних лет; и что ей доводилось читать Сэлинджера и очень понравилось (написано чудесно, сказала Карина, и Конде захотелось поправить ее (написано грубо и потрясающе). А еще он узнал, что поменять колесо у машины — чуть ли не самое трудное дело на свете. Карина поблагодарила его весело, искренне и даже более того: предложила прокатиться с ней до заправки, а потом она подбросит его до дома — ты же весь потный и грязный, вон и лицо испачкал, сказала она, и Конде почувствовал, как заколотилось сердце в ответ на приглашение этой возникшей из ниоткуда женщины, чьи смех и манера растягивать слова так сладко его завораживали. Под вечер, отстояв очередь за бензином и выяснив, что это мама Карины привязала лист с освященной пальмовой ветви к зеркалу заднего обзора, поговорив о проколотых автомобильных шинах, о жаре, о ветрах, которые неизменно налетают во время Великого поста, и выпив по чашке кофе дома у Конде, они условились, что по приезде из Матансаса Карина сразу позвонит и вернет ему «Фрэнни и Зуи» — лучшее из того, что написал Сэлинджер, заявил Конде, не в силах сдержать восторга, вручая ей книжку, которую не давал в чужие руки с того дня, как сумел украсть ее из университетской библиотеки. В общем, за болтовней они лучше узнавали друг друга — и все вроде шло как по маслу. Конде ни на секунду не спускал глаз с Карины. Он честно признал, что девушка не настолько красива, как думалось поначалу (по правде говоря, рот все же слишком велик; взгляд серьезных глаз кажется грустным, и вся часть ниже пояса, пожалуй, жидковата, критически отметил он про себя), однако ему понравилось умение Карины радоваться от души, но главное — поразила ее непостижимая способность без особых усилий и приемов возбуждать в нем мужскую энергию до экстремальной готовности, причем прямо посреди улицы, под палящим солнцем и на полный желудок. Тут Карина согласилась выпить вторую чашку кофе и поделилась с Конде откровением, которым окончательно его сразила. — Это отец пристрастил меня к кофе, — сказала она и посмотрела на Конде. — Он мог пить его целый день в неограниченном количестве. — А еще чему ты у него научилась? Карина улыбнулась и покачала головой, словно отгоняя нахлынувшие мысли и воспоминания: — Он обучил меня всему, что сам умел, даже играть на саксофоне. — На саксофоне?! — изумленно воскликнул Конде. — Ты играешь на саксофоне? — Дую, как говорят джазмены, хотя до настоящих музыкантов мне, конечно, далеко. Отец очень любил джаз, играл вместе со многими известными исполнителями — Франком Эмилио, Качао, Фелипе Дульсайдесом, в общем — со старой гвардией… Конде слушал вполуха, как Карина рассказывает о своем отце, о трио, квинтетах и септетах, в составе которых тот выступал, о джазовых экспромтах в «Гроте», «Лас-Вегасе» и «Копа-рум», а сам даже с открытыми глазами мог отчетливо вообразить мундштук саксофона у нее во рту, а между ног — танцующий изогнутый раструб. Он даже засомневался: неужели эта женщина существует на самом деле? — А тебе нравится джаз? — Нравится? Да я просто жить не могу без джаза! — воскликнул Конде и развел руками, желая показать необъятность своей любви к джазу. ------------------------------------------------------------
"Скачайте
всю книгу в
нужном формате и читайте дальше"
Наступила пепельная среда, первый день Великого поста, и сухой, удушливый ветер, будто посланный прямиком из пустыни, чтобы напомнить о жертве Спасителя, с неотвратимостью всего вечного ворвался в город и разворошил всякие пакости и подлости. Строительный песок и застарелая вражда перемешались с затаенными обидами, страхами и мусором из переполненных контейнеров; закружились оставшиеся с зимы листья — иссохшие, источающие мертвый дух; а весенние птицы попрятались куда-то, словно предчувствуя землетрясение. День померк в облаке пыли, из-за которой болью отзывался каждый вдох.
