Всю жизнь собирался Микола Щорс, сын Ивана, бросить бедные солонцеватые земли Полесья. Слышал, что где-то больше света и солнца, а под ним нежится сухая, без болот и лесов, земля, жирная и щедрая, парующая по весне. Скудный надел его не вознаграждал за труд. Смолоду рвался туда, а с годами желание угасало. Прослышит, что в Сибири пустуют плодородные земли, гниют на корню двухсотлетние деревья, замлеет сердце. — А может, поедем, Александр, — напоминал старшему. — Деваться надо куда-нибудь, не проживем мы на этом клочке. Остужали разгоряченную голову трезвые, не по годам расчетливые слова сына: — Нет, тятя, земля в Сибири спокон веков не троганная плугом. Зубами ее грызть? Нужны волы или лошади. А у нас с тобой по одной рубашке… Так и не собрался Микола Щорс с духом, не кинул свои края. Все силы до остатка вложил в безжалостно скупую белорусскую землю; нестарым еще лег в нее и сам. Александр не в отца. Такой же щуплый, сухокостный, ростом мал, но не в пример отцу замкнут, чуждался людей. Уважения к земле не обрел, а тянулся к верстаку. В 19 лет он покинул отчий кров. Латаный ватный пиджак да дощатый сундучок со слесарным немудрящим инструментом — вот и все, что мог Микола выделить сыну от своего хозяйства. Смахивая украдкой слезу, напутствовал: — Может, ты найдешь свою долю… За порог не провожал. Недобрая примета: тоска заест сына по родной хате. Из Минска Александр выехал чугункой. Всего полторы сотни верст отмахал — сошел на маленькой станции Сновск. Выбрал не случайно. В рождественскую слякоть в вокзальном буфете его внимание привлек сухопарый, с чахлой соломенной бородкой мужик. Свистки паровозов мешали Александру слушать. Из обрывков понял: свежесколоченная артель правится на Черниговщину, в казачье село Носовку. Село большое, на реке Снов; земли супесные, леса сосновые, сухие, без болот, много солнца. Но обольститель брал за душу другим — недавно там пролегла чугунка. Расстраивается пристанционный поселок, закладывается крупное депо. Рабочим рукам есть дело. Рубль длинный, а дорога к нему короткая… Так и прибился Александр Щорс к Табельчуку Михайле в подручные. Лето ставили срубы домов, сараи, клуни. Заработки шли немалые. На покров день расстался со Сновском. Из Минска пришла бумага — предстояла солдатчина. Михайло не скупился на добрые напутственные слова, звал вернуться после службы: — Срубишь дом, введешь в него молодую хозяйку… И заживешь припеваючи. Заработков на скоки годы тут хватит. Сдержал Александр Щорс слово. Годы прошли — вернулся.
Поселок Сновск возник в последней четверти прошлого века. В 1871 году у сел Носовка, Коржовка и Гвоздиковка пролегла железная дорога, связавшая Белоруссию с Украиной. Тихий, полноводный Снов — приток Десны — перешагнул ажурный на каменных быках мост. Через тот мост и повалил безземельный и безлошадный люд из гнилых болот Полесья на сухие, здоровые места Черниговщины. Вокруг станции и депо бурно шла застройка. Пришлые лепились ближе к станции; они-то и давали рабочую силу депо и железной дороге. К концу века Сновск обрел облик пристанционного поселка. Станция внесла большие перемены в жизнь села. Батраки, а за ними и беднейшие селяне прибивались к дороге. Применения своим натруженным рукам находили в избытке — вместо вил, кос брались за молотки, кирки, топоры. Бурно развивались ремесла, торговля. В Сновске появились целыми семьями жестянщики, сапожники, веревочники, портные, плотники, кровельщики, гончары. Все мастеровщина, кустари. Добрую половину работных рук взяли кирпичные мастерские, депо и стрелочные будки. Кроме белорусов-умельцев, из Гомеля и других мест в Сновск переселилось немало еврейских семей. Многодетные евреи строили длинные деревянные флигеля на два отдельных входа, с крытыми крылечками на улицу, непременно дощатый пристрой — лавочку. Торговали всем — от марафет, иголок до тульских самоваров и николаевской водки. Мясные лавки, булочные и галантерейные магазины обступали привокзальную площадь. Осенью воскресными днями кишел базар. Селяне прибывали на возах; везли битую и живую птицу, сало, вели скот. Среди них располагались бондари, гончары и прочие мастеровые со своим товаром. Шел извечный торг, обмен продуктов на товары. Тут же удачную покупку, да и неудачную, обмывали — ставили магарычи. Колокольный звон собирал сирых, калек, юродивых; таборами к реке сворачивали цыгане. Разряженные, в цветных лохмотьях, серебряных монетах, цыганки со стаями голопузых цыганят назойливо околпачивали простодушных селян; пока цыганка гадает по ладоням, на зеркальце, цыганята обчистят весь воз, что достанут на вытянутую детскую руку. А их мужья, бородатые, горластые, в добрых сапогах и картузах с лакированным козырьком, в рубахах и штанах, исполосованных в ленточки, сбывали с рук пятнистых кляч; сивобородые раскладывали прямо на земле поковки из железа — ножи, топоры, печные принадлежности; иные водили на цепи серого от пыли медведя. Вечерами в таборе устраивали пьянки с плясками, песнями и драками. Сновцы толпами собирались на цыганском берегу. Манила, вызывала любопытство чужая бездомная, кочевая жизнь…
С легкой душой приживался Александр Щорс в Сновске. Слесарным делом под острым глазом Михайлы Табельчука, овладел скоро, получил в депо самостоятельный верстак с тисками. Семья Табельчуков с годами делалась роднее. На глазах у него подрастала детвора; со старшими, Петром, Николаем и Казимиром, дружил. Разница в летах немалая, но это не мешало подросткам делиться своими сердечными, уличными делами с отставным солдатом, усатым и малоразговорчивым. Привязанностью отличался Казимир, Казя, так звали его в семье, — худой, долговязый, с пытливым взглядом серых, как у отца, глаз. Его интересовало все, одолевал вопросами. Почему тонет человек в реке? Не умеет держаться на воде. Такой ответ еще больше озадачивал мальчишку. А что оно такое… «держаться»? Этот вопрос уже ставил в тупик и самого отца Михайлу. Отмахивался от назойливого, делал сердитый вид. — Отцепись ты, репьях. К батюшке ступай Николаю. Али к своим богомазам… Те втолкуют. Смалу Казимиром владела страсть. Уже какой год, каждую весну перед пасхой, в церкви появлялся длинноволосый старец богомаз с юнцом помощником. Как звали старца, откуда он родом, никто в поселке не знал — Богомаз и Богомаз. Подновлял иконы, а помощник освежал голубой краской паперть, двери, окна. Днями пропадал Казя возле них. В зимние короткие дни рисует плотницким карандашом на листах из конторской книги; бумаги не хватало — на подоконниках, на стенах. Сестра Александра не успевала забеливать. Летом орудовал хворостиной на песчаной дороге. Так, узоры не узоры, ни люди, ни звери. На вопрос — что это? — он силком отрывался от своих каких-то дум, густо бледнел, и на серые глаза наворачивались слезы. Пришлось Михайле разориться. Знакомый машинист привез из Гомеля щетинных кистей и красок масляных в цинковых обертках. Мазал теперь напропалую. По стеклу ладно получается. Но где его набраться? В дело пошли дощатые и фанерные кухонные покрышки. Мать за голову хваталась. Все стены увешали. Домашние и соседи близко подступали к фанеркам, пожимая плечами, с недоумением переглядывались, кривили губы. Мазня! Художник снисходительно попрекал: — Масляную картину глядят издали. Чудно! Облака, хаты, деревья… Что-то знакомое, виденное. Да, мост через Снов. Ребячье место… Ловко! Все как есть. И ребятишки барахтаются в воде. Секрет масляной живописи открыл Казе Богомаз. Сам-то он, старец, писал иконы иной манерой — гладкописью. Лики святых, богородиц не должно искажать. Гляди издали или вблизи. Светское письмо не нуждается в строгости. Краску можно класть на грунтовое «поле» посвободнее, с избытком. Близко — коряво, зато отойдешь — краски оживают. Пытливый мальчонка перенял тот секрет, проникся. По окончании церковноприходской школы Казимир уехал в Вильно, в железнодорожное училище.
Нежданно-негаданно оборвалась холостяцкая жизнь у Александра Щорса. Окидывал все поодаль. А тут — на тебе. Судьба. А судьбу, как говорили старики, не обойдешь. Рядом, у Табельчука, подросла старшая, Александра. С троицы все и началось. До того обращался с ней как с девчонкой. Давал шлепков, пряников по праздничным дням, не скупился и на поучения. И вдруг обнаружилось… она выше его ростом. И совсем взрослая. Потерял голову. Утром и вечером тер руки с мылом, брился каждый день; раньше сам подстригал усы — нынче прибегал к помощи еврея-цирюльника. Справил пиджачную пару из недорогой шерсти, белую рубаху, полуботинки; в довершение обзавелся тростью и гамашами бежевого цвета. Зачастил к Табельчукам. Каждый вечер! Засиживался до ночи; норовил ближе к Александре. Не ждали свадебной поры — покрова. Отгуляли на спаса, по теплу. С год молодые жили у Табельчуков. Александр с осени еще приглядел пустырь на Новобазарной улице, меж базаром и депо, зиму завозил кругляк, тес, кирпич; с появлением тепла зазвенели лопаты, засверкали топоры. В артель кликнули соседей. Верховодил Михайло. К вознесенью красовался сруб, желтый, нарядный, звено к звену; выставился на улицу свежеоструганный частокол. Александр навтыкал яблоневых саженцев, вдоль ограды — кустов красной и черной смородины. Вырыл колодец. Вскоре родился первенец — сын! На другой день нового сновца понесли в церковь. С вечера всем семейством выбирали новорожденному имя. Сошлись на одном — Николай. С кумовьями таскался и дед Михайло. Заглядывая через плечо попа в толстую книгу записей, подсказывал: — Мая двадцать пятого дня одна тысяча восемьсот девяносто пятого… Рабочий родитель-то. Поп хмуро свел клочковатые брови. — Нет в России такого сословия. Из крестьян младенец. Крестьянство — опора царю и отечеству. Да и столп духовному престолу, — захлопнув книгу, смилостивился: — Расти внука, Михайло Антонович. К зиме Щорсы вселились в собственный дом. Сбылась у Александра давняя мечта. Обрел кров, семью. Четвертый десяток разменял. Иным за всю жизнь того не иметь. Осталось еще заветное… За кои годы сросся, казалось, со слесарным верстаком, зажмурки выточил бы иную деталь. Ан нет. Руки с ножовкой делали свое, а глазом косил на паровоз. С тайной завистью провожал взглядом машинистов в черной суконной форме, проходивших двором депо с жестяными сундучками. Какое с тестем — с женой не делился своим сокровенным. С годами мечта — водить паровозы — укоренялась. Глушил ее в своем подворье. До работы и после копался в саду, достраивался. Выкраивал время и сыну-первенцу. Пилил, строгал, сбивал деревянные игрушки. Только-только успел Николай спуститься на пол, а его место в подвесной люльке занял братишка Константин. Этот не в старшего — горластый, с норовом, требовал к себе повышенного внимания всех живущих в доме. Со вторым ребенком забот у Александры прибавилось. Идя под венец, сохраняла много от девчонки — угловатость, неловкость; теперь она мать, налилась сочной женской силой. Сгладилось лицо, белявое, с мягким овалом; яснее проглянули голубые веселые глаза. Голову украшала охапка русых с рыжинкой волос; как все молодые женщины, чаще наворачивала их на затылке узлом. Проявился и табельчуковский характер — легкий, уравновешенный, спокойный. Любила кухню, стряпанье; часто и подолгу возилась с тестом. Престольные праздники, воскресные дни никогда не обходились без печеного и жареного. Братья, Николай и Константин, росли вместе. Разные по характеру, они крепко держались друг друга. Десять месяцев, разделявшие их, сравнялись где-то на третьем, четвертом году. Николай хрупкий, на остром худеньком личике выделялись глаза — внимательные, иссера-синие. Малоразговорчив, малоподвижен. Во всем противоположность старшему — Константин. Крепыш, плечист, веселый открытый нрав не мешал ему на улице пускать в дело и без дела кулаки. Любил Константин петь. Горланил в доме, на улице. После долгой зимней поры, с первыми весенними днями братья перебирались во двор, в сад. Сперва сад казался им обширным миром, полным таинственных шорохов. Шорохи те вселяли страх. В два-три лота мир двора был изведан, покорен. Потянуло за калитку. Улица полна жизни. Она не только увлекательнее, но и опаснее. Копыта лошадей, колеса, пьяные, соседские собаки, а хлестче — мальчишки. Тут-то нашлось дело для зудящих кулаков Константина. Дрался отчаянно. Постоянно ходил в свежих синяках. Отец смирял его буйный нрав осуждающим взглядом, мать — подзатыльником, ставила в пример старшего. Не задира, без синяков, рубашка всегда с пуговицами, целыми плечами. Николая пример не обольщал. Он-то знал, половина братниных синяков, дыр на рубашке — из-за него. Раз, два промолчал. После ходил сам не свой: стыдно перед братом. Не вытерпел пытки: — Мама, Костей невиноватый! В меня пулял грудками Никитка Воробьев, сапожников. В драках завязывалась уличная дружба. Несчетно раз на дню подерутся и помирятся. Не поделят лавочку у дома, клок пыльной дороги, гайку, вынутую из песка, кусок проволоки. Крики, слезы. Разбегутся по дворам. А погодя — мирные пересвисты, отодвигаются железные засовы. Постепенно в округе дома Щорсов сложился свой край. Напротив, наискосок — подворье Воробьевых; за садом — Плющ Митька, Глушенко Сергей, Науменко Вася. Поддерживали их Мороз Сашка, Ермоленко Степка, Прокопович Николка. Пришла пора, когда тесно стало на улицах. Манила река. Первое время не рисковали: преграждало дорогу кладбище. Даже клятвенные заверения Степки Ермоленко, жившего у самых могилок, — мертвяки, мол, среди бела дня не бродят меж крестов, — не помогали. Пробили обходную тропку — за болотом, железнодорожной насыпью. Долгий, неудобный путь. А решилось просто. Как-то напали гвоздиковские, переплыв на самодельных плотах; отступая, самые отчаянные, среди них и Константин, закрепились на могилках. С того боя и обжили самую короткую дорогу к реке.
Семья Щорсов неизменно росла. Каждые два года в доме появлялся новый жилец. Кулюша, Акулина по метрикам, за ней Екатерина; последней нашлась Ольга. Год 1904-й ознаменовался для Александра Николаевича немаловажным событием — сдал на машиниста. Достиг заветного. В самостоятельный рейс шел как на праздник. Новая тужурка с белыми железными пуговицами, фуражка с зеленым кантом; тайком купил и белые нитяные перчатки. Взять их постеснялся, да того и не требовалось. Не пассажирский — товарняк. Состав попался сборный, расхлябанный. Старенький и паровоз, весь в латках, будто худое корыто. Какие уж перчатки! Покуда одолел за ночь свой перегон — на вершок покрылся копотью. Александр Николаевич жил только домом, семьей. Читал газеты, как и все мало-мальски грамотные; знал, есть и запрещенные книжки. Появлялись тайные листовки в мастерских; читали их тесными кучками, вполголоса. В понятии дорожного начальства и поселковых стражников люди те назывались «смутьянами». Что в тех листках, к чему они звали, его не волновало. Не знал бы вовсе, не будь разговоров в семье тестя. Исходили они от шурина.
Всю жизнь собирался Микола Щорс, сын Ивана, бросить бедные солонцеватые земли Полесья. Слышал, что где-то больше света и солнца, а под ним нежится сухая, без болот и лесов, земля, жирная и щедрая, парующая по весне. Скудный надел его не вознаграждал за труд. Смолоду рвался туда, а с годами желание угасало. Прослышит, что в Сибири пустуют плодородные земли, гниют на корню двухсотлетние деревья, замлеет сердце.
