В поперечнике территория шахты составляла несколько километров, и мы находились на ее западном краю. Я припарковался и заглушил мотор. Ветер хлестал снегом в окна. Снежинки размером с хорошую рукавицу налетали в горизонтальном и вертикальном направлениях, порой они тормозили, сбиваясь в огромные вращающиеся лохмотья, и затем разлетались в стороны, но только для того, чтобы наброситься заново, точно рой северного гнуса. – Зачем мы здесь? – спросил Рантанен. – В поисках правды, – ответил я, вытащив ключ из замка зажигания. Он скрестил руки на груди. – При такой погоде, пожалуй, это проще, чем наснимать фотографий. Я завязал шарф потуже, натянул шапку и проверил карманы: телефон, записная книжка, простой карандаш, перчатки – все на месте. Открыл дверь – снег ударил в лицо наотмашь. – Ключи! – прокричал Рантанен. – Фотоаппарат! – ответил я. Яри Рантанен, пятьдесят четыре года. Он уже в том возрасте, когда люди его профессии привыкли кушать сытные бутерброды и не нервничать по пустякам. Человек быстро привыкает как к хорошему, так и к плохому. Привычки прилепляются как бактерии от гриппозного соседа. Будка проходной с зеркальными окнами выглядела как пограничный пункт пропуска. На стене, на высоте полутора метров, висела табличка с крупной надписью «Выдача пропусков», а за будкой на флагштоках красовались флаги компании. Их зачем-то было три – на каждый по одному. Снежинки прилеплялись к лицу и таяли, ветер забирался под джинсы и кальсоны, пуховик защищал получше. Через несколько шагов начинало казаться, что идешь в одной только куртке посреди снежной равнины. За проходной громоздились производственные корпуса шахты – дробильные, обогатительные станции, чего только не было. Я поднялся по лесенке к двери и нажал на кнопку звонка. Дверь открылась, мимо разом выдуло все тепло. Открывший дверь мужчина был в куртке с названием компании и – неожиданно – в каске на голове. – Я за пропуском. Он был низенького роста, и область вокруг рта была испачкана каким-то неопределенным образом. – Пропуском? Я кивнул в сторону надписи. – Там сказано, что пропуска выдаются здесь. – Не выйдет. – Как же тогда попасть на территорию шахты? – А туда и не попасть. – Я – журналист, пишу о вас репортаж. – Так тебе следует обратиться в головную контору в Хельсинки. Все наши пиарщики сидят там. – Ну а те, кто отвечает за оперативную работу? Они должны быть здесь. Казалось, он задумался. – Погоди на парковке, – сказал он и закрыл дверь. Я спустился и начал ждать у нашего автобуса. Тут хоть какая-то защита была от ветра, швыряющего снег туда-сюда. Десять часов езды, на стоянке мерзнут сопли, но я хотел этого. Анонимный мейл пришел менее суток назад. – День добрый. Я не заметил его появления, что было странно, учитывая размеры подошедшего. Наверное, снег приглушил шаги или ветер унес за собой всю их тяжесть. – Янне Вуори, газета «Хельсингин Пяйвя». Он пожал мне руку. Ощущения были как если бы ухватился за вилку подъемника. – Антеро Косола, начальник отдела безопасности. Я так понимаю, вы здесь по редакционному заданию. Это было сказано таким спокойным и теплым голосом, что от него мог бы растаять весь снег кругом. Косола был ростом выше ста девяноста сантиметров и весил под сотню килограммов. В нем все было широким: плечи, подбородок, рот, нос, и только щеки были худыми. Карие глаза, мягкий голос… Несмотря на внушительные размеры, в нем было нечто мелкое, это как если бы у слона все-таки получалось поворачиваться в посудной лавке. Черная шапочка была туго натянута на круглую голову, он широко улыбался. – Может, поговорим неофициально, – спросил я. – Так сказать, не для эфира? – Пускай так. – Знаешь, мне уже столько лет, что про вашего брата я совершенно точно знаю одну вещь: журналист в принципе не может поговорить просто так. Помолчали. Посмотрели друг на друга. – Могу спросить, кто твой начальник? Солнечная улыбка. Молчание. – Давно ты работаешь в этой конторе? – С тех самых пор, как здесь началась добыча, два с половиной года. – Какие-то проблемы за это время были? Мешают ли снег и холод вести работы? Может ли, скажем, долгий снегопад вызвать какие-нибудь проблемы? – Ах, ты об этом, – протянул Косола, глядя на небо с таким видом, будто он только что заметил сам факт снегопада. – Ну, в Хельсинки это может быть и достойно новостей. В эдаких полуботиночках уж точно не стоит отправляться в дорогу. С этими словами он посмотрел на мои ноги – мои вполне зимние ботинки казались тут пуантами. – В деревне вы сможете получить все необходимое снаряжение, – произнес он дружелюбным голосом инструктора по туризму, – если планируете здесь задержаться. Я ничего не ответил. – Ну что, планируете? Только я собирался открыть рот, как рядом возник Рантанен. Я представил их друг другу и поинтересовался у Косола, можно ли его сфотографировать. – Думаю, обойдемся без этого, – ответил тот. – Я не особенно фотогеничен. – Снимок пойдет в статью о руднике. – А я и не подумал, что для модного журнала. Можно спросить одну вещь? Зачем вы здесь, ведь головная контора находится в Хельсинки? Все, кто может ответить на ваши вопросы, находятся именно там. – Именно поэтому, – ответил я, – именно поэтому мы здесь. Косола посмотрел на меня и сказал: – Господа, позвольте откланяться, я вынужден покинуть вас. Он повернулся и зашагал в сторону проходной. – Секундочку, еще один вопрос, – крикнул я. Он остановился и обернулся. – На тот случай, если мы тут застрянем. Есть номер, куда можно позвонить? – Записывай номер мобильного, – прокричал в ответ Косола и продиктовал мне цифры. Я вбил их себе в телефон. Сунул его в карман и посмотрел в ту сторону, куда только что ушел Косола. Его не было видно, не было даже следов на снегу. По какой-то причине мне опять вспомнилось предложение из того имейла. Мы роем себе могилу .
Он стоял на углу улиц Мусеокату и Рунебергинкату и вдыхал холодный январский воздух. Нью-Йорк пах хот-догами и выхлопными газами, Лондон – подземкой, Париж – свежим хлебом, Берлин – мазутом, а Хельсинки… Его невинный запах был похож на запах оставленного на морозе шерстяного свитера, на который побрызгали соленой морской водой и бросили немного еловых иголок. Он начал понимать, что истосковался по родному городу, что тоскует больше, чем может себе в этом признаться, да и знал ли он вообще, насколько сильна его тоска? Его не было здесь более тридцати лет. Когда он уезжал, Хельсинки был на самом деле маленький городишко, серый снаружи и изнутри, а этот город был совсем другим. Он пошел по улице Рунебергинкату подальше от центра. Ах, все эти дома и улицы выглядят такими знакомыми и совсем не изменившимися. Пришел в парк Хесперианпуйсто, увидел на краю ресторан, куда когда-то ходил обедать. Место выглядело точь-в-точь как и тогда, давным-давно: большие окна, над ними светящиеся буквы названия, в окнах то же самое, будто написанное рукой ребенка: толстая «е» и крошечная точка над «i». Зал ресторана был наполовину пуст или наполовину полон – тут как посмотреть. Это такой эксперимент из молодости, как бы он на него ответил сейчас? Пожалуй, в молодости стакан был всегда наполовину пуст и хотелось доливать и доливать, а сегодня прямо-таки приятно думать о том, что в этом чисто гипотетическом стакане что-то еще есть и, если хоть около половины стакана, значит он наполовину полон. Вот тебе и положительные стороны приближающейся старости: всего становится больше, чем достаточно, – всего, кроме времени. Он оставил пальто в гардеробе. В это время охраны на входе не было, но казалось маловероятным, что кто-то покусится на совершенно обычное темное мужское пальто 52-го размера. Он выбрал стол около окна, зная, зачем сюда пришел. Белые скатерти, тяжелая мебель, картины по стенам, небольшая аллея за окном… Сейчас, когда все так быстро меняется, ему важно найти нечто, напоминающее о том, каким оно было когда-то. Они ужинали то ли за этим столом, то ли за следующим – поближе к стойке бара, около другого входа. Он помнил округлое лицо Леэны, глубокое мерцание красного вина в бокале и на ее щеках, помнил, как они оба не были привыкшими ужинать в ресторанах. Он помнил ее темные, почти черные волосы, нервные и красивые руки, то, какой прекрасной была их молодость. Он заказал себе бифштекс с луком и бутылочку минеральной воды. В другом конце зала обедали мужчина и женщина. Они не были похожи на супругов, вряд ли были даже женаты или как-то близки, скорее всего, просто коллеги. Офисные служащие. Нижняя ступень крупной компании. Ребятки на побегушках в отделе маркетинга или продаж. Он опять подумал о том, какой могла бы быть его жизнь. Принесли заказ. Он отрезал себе кусочек мяса, собрал сверху колечки обжаренного лука и немного сливочного соуса и попробовал на вкус – оказалось еще вкуснее, чем ему помнилось. Кто-то сказал, что молодость – это совсем другая страна. Это была эта страна и этот город, он видел последний раз Леэну, когда им обоим было по тридцать лет. Поев, он попросил десертное меню и сделал выбор за пять секунд. Официант забрал тарелку и вылил остатки минералки в стакан. Что-то в двух или трех последних каплях напомнило ему о последнем заказе. Так случалось все чаще: даже самое незначительное обстоятельство, крохотная деталь – и тут же наваливается нечто, к чему он не привык. Эти капли. Сожженный в ванне электрическим током белый и пухлый, как вата, мужчина с глазами цвета кармина. И куда бы он ни пытался смотреть, везде пробуждалось прошлое. А еще: поднять взгляд, чтобы увидеть белые тюльпаны в черной вазе с округлыми краями на стойке бара, услышать их запах и вспомнить Малагу. Белоснежный дом с бассейном на крутом склоне горы. Мужчина стоит в саду, скрытый тенью деревьев, вдыхая запахи тихой ночи – роза, кипарис, розмарин, сосна. К ее стволу прислонено помповое ружье «ремингтон экспресс», на поясе «смит-вессон М500». Все это бандитское оружие, которое ему жутко не нравится, но работа диктует и инструментарий. Слышно, как приближается внедорожник БМВ – вот водитель ускоряется в гору, раскалывая тишину ночи набирающим обороты двигателем. Он берет ружье, перезаряжает его, держа за цевье, одним взмахом руки и встает между домом и гаражом, зная, что находится в месте, куда свет фар не успеет достать. Внедорожник въезжает во двор, тормозит и останавливается. Двигатель выключается, фары гаснут. На одном дыхании он делает три шага, встает перед машиной, поднимает ружье и стреляет: ветровое стекло разлетается вдребезги, водитель разрывается в клочья. Он стреляет второй и третий раз, обходит машину, снимает с ног ботинки не по размеру, надевает болтающиеся на поясе кроссовки, ступает ими в грязь, переходит к двери правого переднего сиденья, берется за револьвер и пять раз стреляет в водителя: в то место, где находится большая часть его тела. Два исполнителя. Он забирает ружье, идет к опушке леса и исчезает. Тысячи цветов пахнут сильно, как никогда. Официант принес крем-брюле. ------------- "Скачайте книгу в нужном формате и читайте дальше"
В поперечнике территория шахты составляла несколько километров, и мы находились на ее западном краю. Я припарковался и заглушил мотор. Ветер хлестал снегом в окна. Снежинки размером с хорошую рукавицу налетали в горизонтальном и вертикальном направлениях, порой они тормозили, сбиваясь в огромные вращающиеся лохмотья, и затем разлетались в стороны, но только для того, чтобы наброситься заново, точно рой северного гнуса.
