Этот вечер я решил посвятить любимому занятию. Увлеченно корпел над очень красивой совой, изредка поднимая взгляд на темное окно. Там, снаружи, декабрь, а здесь лампа так нагрела верстак, что даже пальцам горячо. Только начал отделять голову от туловища — а это наиболее ответственная часть нашей работы, тут надо действовать аккуратно, иначе можно повредить кожу, — как зазвонил телефон. Я таксидермист-любитель, но иногда выполняю заказы. Вернее, выполнял. Теперь уже и табличку с двери снял, и объявление в «Желтых страницах» давно не даю, но все равно время от времени звонят. Бывает, и какой-нибудь шутник, после пяти кружек пива. «У меня погиб любимец, цыпленок, и я хотел бы заказать его чучело». В общем, я решил, пусть себе звонит. Скорее всего это кто-нибудь из весельчаков; для приятелей поздновато. Но через пару секунд мне пришло в голову, что, может, опять звонит Катина мама. Катя — это студентка из Швеции, она снимает у меня комнату. Студенты охотно здесь селятся. Во-первых, дом чуть ли не в самом центре, а во-вторых, и это главное, беру я недорого, стараюсь компенсировать неудобства, которые создает валяющийся в прихожей разный таксидермический хлам. Зря, поскольку все студенты с факультета естественных наук и такое их вряд ли смутит. Студентов привлекает и то, что сам я преподаю на этом же факультете, но совсем не похож на университетского профессора. Ношу свитера, куртки, езжу на мотоцикле. В определенном смысле бунтарь. Комната Кати на втором этаже, изолированна, и мы за те пару месяцев, что она тут живет, успели обменяться лишь несколькими фразами и вежливыми улыбками. Однако примерно каждые десять дней из Швеции звонит ее мать. Мне. Хотя в комнате Кати стоит телефон с другим номером. Я покорно записываю на желтой бумажке сообщение, добавляю от себя предложение Кате, чтобы она дала матери номер своего телефона, и прилепляю внизу лестницы. На следующий день записка исчезает, но мама продолжает звонить мне. Она очень вежливая, и у нее не все ладно с английским языком. Кроме того, в ее голосе явно звучит беспокойство. Мне маму Кати немного жаль, вот почему, хотя у меня только начало как следует получаться с совой, я сдернул перчатки и снял трубку. Это была не мама Кати. В трубке раздался голос, который я не слышал пятнадцать лет, но узнал мгновенно. Бесконечно знакомый, мягкий, негромкий. — Фиц, это ты? — Габриэлла? — Вопрос риторический, но надо же что-нибудь сказать. — Да, я. Давно не общались, Фиц. Упрек это или сожаление, не ясно. — Да, давно, — согласился я оправдывающимся тоном. — Но письма твои получал. — И не отвечал. — Да все как-то не мог собраться. Ты же знаешь, я не любитель писать письма. Она это знала. — Послушай, Фиц, я в Лондоне на несколько дней. Хочу познакомить тебя с одним человеком. Он коллекционер. Что ты делаешь завтра? — Завтра? — Я посмотрел на верстак с останками совы. Придется им дожидаться своей судьбы в холодильнике. — Я более или менее свободен. — Хорошо. Тогда в баре отеля «Мекленберг» в семь. Это недалеко от Оксфорд-стрит, рядом с «Селфриджез». Габби, наверное, упустила из виду, что я родился в этом городе и мне не надо объяснять, где находится отель «Мекленберг». — Ладно Завтра в семь. — Буду рада тебя увидеть. Я сказала Карлу, что ты единственный, кто может ему помочь. — Какому Карлу? — Карлу Андерсону. Коллекционеру. — Ах да, понимаю. Я где-то о нем читал. А какая помощь нужна? Она на секунду замолчала. — Лучше не по телефону, Фиц. Подожди до завтра. Обещаю, это тебя заинтересует. Речь идет о загадочной птице с острова Улиета.
Она была права. Меня уже заинтересовало. По разным причинам. Оставив сову на верстаке, я поднялся в комнату, которая служила мне спальней и одновременно кабинетом. Здесь я проводил бОльшую часть времени. Порядка там, конечно, нет, зато уютно. Теплое, приятное освещение, пахнет старыми газетами. Кровать застлана кое-как, письменный стол завален материалами к так и не написанным книгам. Некоторые стопки сильно запылены. Одну стену полностью занимает стеллаж с аккуратно расставленными книгами. Но мне не нужно никуда смотреть, я прекрасно знаю, о чем говорила Габби. Эта птица, хотя и таинственная, действительно существовала. В свое время я даже подготовил о ней статью. Когда собирался стать знаменитым. И теперь, спустя многие годы, эта птица им зачем-то понадобилась. Габби и ее другу Карлу Андерсону. Я видел их фотографию, сделанную нашим общим приятелем примерно три года назад на летнем семинаре в Зальцбурге. Габриэлла стояла, слегка опираясь на его руку, по-прежнему смуглая и стройная, невозмутимая, с той же самой знакомой полувопросительной улыбкой на губах. Я уселся на кровать и задумчиво посмотрел на средних размеров сундучок в углу. Вероятно, там что-нибудь есть и об этой птице. Среди заметок о дронтах, тетерках, странствующих голубях и прочем. Эти материалы, собранные за годы кропотливой работы, так и остались лежать в сыром виде, теперь все перемешанные и наполовину забытые. Но я думал не о них, а о Габби и человеке, с которым она собиралась меня познакомить. Я, конечно, читал о нем и знал, что Карл Андерсон — бизнесмен, коллекционер, известен многими интересными находками. Привык добиваться желаемого. Если он вдруг заинтересовался этой птицей, значит, затевается какая-то большая игра. Нельзя сказать, что мысль о встрече очень меня радовала. Я посмотрел на часы и осознал, что еще успеваю в паб.
К долгим морским путешествиям можно готовить себя по-разному. Кук, опытный в таких делах, уговорил Джозефа Банкса съездить в Ревсби, где у того было имение. Летом 1768 года, за два месяца до отплытия «Эндевура», Банкс отправился в графство Линкольншир, погулять по лесам и полям, чтобы в следующие три года они всплывали у него в памяти, когда он станет думать о доме.
Летом она обычно ощущала одиночество острее, чем зимой. И в конце каждого дня испытывала разочарование от того, что собранная в горсть радость вытекает между пальцев. О будущем думать не хотелось, там все было как в тумане. И она принялась рисовать, целыми днями пропадая в лесу в окрестностях Ревсби, отчаянно пытаясь сохранить эти дни во всех деталях.
Пятница. Бар отеля «Мекленберг»
Когда до отеля «Мекленберг» оставалось метров десять, дождь припустил так, что пришлось бежать. Я вошел в вестибюль мокрый, запыхавшийся, жалея, что не стал ждать автобус, и посмотрел на часы. Ну что ж, по крайней мере прибыл вовремя. Отель, довольно уродливое бетонное здание снаружи, за вращающейся дверью, внутри, блистал гламурным изобилием. Я постоял с минуту в вестибюле, но, заметив, что с зонтика на ковер капает вода, смутился и направился в туалет. Там сложил зонтик, привел себя в порядок, причесался. Вгляделся в зеркало. Вроде старался одеться поприличнее, но все равно для подобных заведений смотрелся скромновато. Попытался собраться с мыслями. Зачем могла понадобиться Андерсону птица с острова Улиета? Загадочный феномен. Ее кто-то видел, вернее, не саму птицу, а чучело, привезенное в Англию. А потом она пропала, будто по мановению руки фокусника. И больше нигде никогда не появлялась. Птицу искали, но безуспешно. Похоже, даже сам Андерсон ничего сделать не сможет. Наверху в баре, несмотря на густой табачный дым, ощущался запах дорогой косметики и кожи. Не той, из которой сделаны вставки на моем пиджаке или туфли. Здешняя кожа была особенная и пахла соответственно. А вот принесенный мной запах дождя казался в баре неуместным. Габриэллу долго искать не пришлось. Она сидела за угловым столиком, освещенная мягким светом, точно сошедшая с экрана героиня фильма старых добрых пятидесятых. В элегантном черном платье. Такая же, как прежде, красивая, стройная, смуглая. Почти совершенство. Рядом сквозь дым просматривался высокий блондин за пятьдесят, типичный скандинав, казалось, созданный из одних прямых линий. Видный мужчина. Он энергично говорил что-то, повернувшись к Габби. Я нерешительно двинулся к ним, минуя группу американцев, зашедших в бар перед театром. Габби подняла голову: — Привет, Фиц! Я приблизился к столику, неожиданно почувствовав раздражение от того, что она не изменилась, меня это волнует, а ее спутник, улыбаясь, протянул для пожатия безукоризненную во всех отношениях руку. — Фиц, это Карл Андерсон, — произнесла Габби тоном, будто это все объясняло. Я пожал ему руку, кивнул и опять посмотрел на Габби. Передо мной была та же самая Габби. Это меня поразило настолько, что стало трудно дышать. — Давайте присядем? — предложил Андерсон невозмутимо. — Я уверен, мистер Фицджералд не прочь выпить. Он прав. Выпить я действительно был сейчас не прочь.
Я сел за небольшой круглый стол, напротив них, и мы завели болезненно вежливый разговор, осторожно обходя любые острые углы. Официант принес мне пива, и мы сразу заказали еще выпить. Я напряженно ощущал присутствие Габби рядом, достаточно близко, чтобы моя рука упала на ее руку, если бы я уронил ее со стола. Выпивку доставили немедленно. Андерсон осушил бокал так же быстро, как и я, и заказал проворному официанту принести еще. Он делал это всякий раз, когда наши бокалы оказывались почти пустыми. Габриэлла рассказывала нам о лекциях, которые будет читать в Эдинбурге и Мюнхене, а я исподтишка наблюдал за Андерсоном. Высокий, хорошо сложенный, лет на семь-восемь старше меня, но столько ему не дашь. Несомненно, индивидуалист, обаятельный, великолепно себя держит. В общем, личность. Рядом с ним Габриэлла казалась маленькой, чуть ли не юной, будто все эти годы скользила по жизни без трения, сохранив свежесть и живость нетронутыми. Она была моложе его лет на десять, но они подходили друг другу. Красивая пара. — Чем вы сейчас занимаетесь, мистер Фицджералд? Жаль, что вы устранились от сбора фактического материала, это огромная потеря для науки. — По происхождению Андерсон был норвежец, но по-английски говорил превосходно, с едва заметным акцентом. — О, дела я для себя нахожу. В основном преподаю. Курс истории естествознания. Греки и римляне, первые натуралисты, полемика относительно теории Дарвина. Мои курсы обязательные, так что студентам приходится их посещать, даже если не нравится. — Но им нравится? — Хм… я люблю парадоксы, это, пожалуй, самое лучшее мое качество. Например, тема первой лекции: «Таксидермист — герой нашего времени». Не скрою, это доставляет мне удовольствие. Подошел официант, и Андерсон отвлекся на разговор с ним. Габби поймала мой взгляд. — Я рада, Фиц, что ты смог прийти. Звучало искренне, но лично я бы от суждений воздержался. Видимо, третий бокал сработал в нужном направлении, потому что Андерсон наконец перешел к делу: — Вам, наверное, любопытно, мистер Фицджералд, зачем я затесался, вроде как не к месту, сюда, на встречу двух старых друзей? Я кивнул, давая понять, что принимаю вопрос к сведению, но не ответил. Он продолжил: — Мне крупно повезло. Несколько лет назад я познакомился с Габриэллой, на конференции в Праге, она делала там доклад. С тех пор мы приятельствуем. Габриэлла рассказывала о вас и среди прочего упомянула, что вы обладаете энциклопедическими знаниями в области, которая меня интересует. Разумеется, я знаком и с трудами вашего деда. Андерсон аккуратно поставил бокал на картонную подставку. Я ждал банальных восторгов, которые обычно источают при любом упоминании о моем дедушке, однако Андерсон подался вперед и понизил голос: — Я коллекционер, мистер Фицджералд. И здесь потому, что ищу одну замечательную редкость. Вероятно, она уже погибла. Габриэлла посоветовала мне обратиться за помощью к вам как всемирно известному специалисту по вымершим птицам. — Его взгляд задержался на моем лице. — Что вы скажете о птице, обнаруженной на одном из островов Общества, которую называли загадочной птицей с острова Улиета? — Не много, — спокойно ответил я. И это была правда. — Мне всегда казалось это название странным. Я снова почувствовал на себе его напряженно-внимательный изучающий взгляд. — Возможно, не такое оно и странное. — Андерсон откинулся на спинку стула и потер кончиками пальцев затылок. Затем положил руки на край стола перед собой. — Давайте немного поговорим об этом. — Его глаза встретились с моими. — Это самая редкая птица из всех, какие встречались на земле за время существования науки, мистер Фицджералд. Обнаружена в 1774 году во время второго путешествия капитана Кука. Корабль бросил якорь у одного из самых мелких островов Общества, который называется Улиета. Главный натуралист экспедиции Джоанн Форстер предпринял небольшой исследовательский поход по острову и добыл птицу. Единственный экземпляр неизвестного прежде вида. Он изготовил ее чучело и доставил в Англию. И больше таких птиц никто нигде не видел. Ни на острове Улиета, ни в каком другом месте. Она исчезла с лица земли, так по-настоящему и не изученная. Андерсон замолчал, посмотрев на стол. Он тронул пальцем капельку пролитой жидкости и изобразил букву X. — Разумеется, мистер Фицджералд, вам это хорошо известно. Я лишь констатирую факты. Вскоре после возвращения Джоанн Форстер подарил птицу знаменитому натуралисту Джозефу Банксу, у которого была известная на весь мир коллекция всевозможнейших редкостей. Конечно, истинной редкости этой птицы он не осознавал. Как и Джозеф Банкс. Прошло время — сколько именно, не известно, — и птица из коллекции Банкса таинственным образом исчезла. Больше о ней никто не слышал. Андерсон поднял голову, и в его глазах появилось возбуждение. — Мистер Фицджералд, с тех пор миновало двести лет. Вам не кажется, что пришла пора заняться ее поисками?
Любое открытие делается не по науке. Это он осознал позднее. Лето выдалось жарким, но он не страдал. Сидел в карете, медленно двигающейся к Ревсби, и мыслями был на «Эндевуре», далеко отсюда, в южных морях. Когда остались последние несколько миль, сердце застучало быстрее, а глаза зажглись в ожидании, когда впереди за деревьями покажется дом из теплого камня. Вот оно, имение, где он вырос, его старый дом. Ждет, широко раскинув руки, будто желая обнять блудного сына. Молчаливый вначале, он при стуке каретных колес постепенно начал оживать. Оттуда высыпали люди. Знакомые добрые лица, приветствия, в которых для него уже чувствовалось прощание. Потом оказалось, что его предстоящее путешествие — главная тема в любой беседе. Причем не столько само путешествие, сколько благополучное возвращение. Ревсби в равной мере был этим горд и встревожен. А в первый вечер было много музыки и огней. Раскрасневшиеся от танцев и вина джентльмены хлопали его по спине и желали удачи, замечая, насколько высок его дух. И они были правы. Он ощущал себя сильным и полным жизни, говорил о великих открытиях. Танцевал безудержно и часто. Дочери джентльменов были для него как в тумане: яркий атлас, нежные руки и шепот за его спиной — разнообразные предположения и восторги. Днем, в жару, пока дом лениво дремал, он отправлялся прогуляться в прохладу леса. И почувствовал ее там прежде, чем увидел. Вначале лишь какое-то неясное движение где-то поблизости, словно лань мелькнула и пропала, едва схваченная краем глаза. Он подошел и убедился: да, вот они, сломанные прутики и примятая трава. Через несколько дней ему повезло, он увидел ее у деревьев на опушке, но лица разглядеть не удалось. Слишком далеко. Она двигалась легко и свободно в высокой траве, скользя между солнцем и тенью, как белая нить, пришивающая деревья к лугу. Вернувшись, он спросил о ней, и ему назвали ее имя. Весь тот вечер он размышлял о странном видении на опушке, о грациозных раскованных движениях, ощущая нарастающее любопытство. Вечер был теплый, вокруг витали пьянящие летние ароматы. Он вспоминал о ней. Разумеется, она знала о его прибытии, но не думала об этом. Дни проходили в лесу, и это было спасением. Она рисовала. Быстрыми, проворными движениями запечатляла увиденное, с каждым днем увеличивая число своих маленьких трофеев, накапливая их, изучая досконально. Ей в голову не приходило, что кто-нибудь может увидеть ее за этим занятием. Открытия делаются не по науке. Слишком многое зависит от везения.
Четверг. Начало
