Фредерик Браун / Самое обыкновенное убийство. Где тебя настигнет смерть?
14.06.2017, 18:26
Мне снилась витрина ломбарда – того, что на западной стороне Северной Кларк-стрит, недалеко от Гранд-авеню. Я просунул сквозь стекло руку к серебряному тромбону – все остальные вещи в витрине казались расплывчатыми, – но так и не дотронулся до него. Услышал, как сзади распевает Гарди, и оглянулся. Она прыгала через скакалку по тротуару. Как в прошлом году, до того, как перешла в среднюю школу. До того, как начала интересоваться мальчишками, пудриться, красить губы. Ей нет еще и пятнадцати – она на три с половиной года моложе меня. Во сне Гарди тоже была наштукатурена будь здоров, но при этом скакала через веревочку и распевала, как маленькая: «Раз, два, три, О’Лири, четыре, пять, шесть, О’Лири, семь, восемь…» Но я уже просыпался, находился в том смутном состоянии, когда не поймешь, где сон, а где явь. Рядом грохочет надземка, кто-то идет по коридору за стенкой квартиры. Потом шум поезда затихает. Будильник на полу у кровати тикает, похоже, сейчас зазвонит. Я прихлопнул его и постарался больше не засыпать. Ну, тромбон, понятно, мне хотелось его иметь, а Гарди при чем? Пора, однако, вставать. Прошлым вечером папа пошел обмывать получку, и когда я ложился спать, его еще не было. Теперь, небось, не добудишься. На работу идти не хотелось. Сесть бы сейчас в поезд и махнуть в Джейнсвилл, на карнавал, к дяде Эмброузу. Я не видел его десять лет, с самого детства, и даже не вспоминал о нем, но вчера папа сказал, что на этой неделе карнавал Хобарта приезжает в Джейнсвилл, совсем рядом с Чикаго – взять бы, мол, выходной да съездить. А мама (она не родная мне, мачеха), по обыкновению, надулась и спросила, на кой ему сдался этот обормот, его братец. Мама не любит дядю Эмброуза, потому-то мы и не видались с ним десять лет. Конечно, я мог бы поехать, но потом ведь это мне боком выйдет – не стоит оно того. Я слез с кровати, пошел в ванную, умылся, чтобы проснуться окончательно. В ванную я всегда иду первый, потом одеваюсь, бужу папу, готовлю нам завтрак, и мы вместе отправляемся на работу. Папа у меня наборщик в типографии «Элвуд пресс» и меня устроил туда же учеником. В семь часов утра жарища была уже адова, оконная занавеска не колыхалась, дышалось и то с трудом. Я на цыпочках прошел через холл к родительской спальне. Дверь в комнату Гарди была открыта, и я невольно к ней заглянул. Гарди спала на спине, раскинув руки. Лицо без косметики выглядело совсем детским и слегка туповатым, плохо сочетаясь с ее круглыми твердыми грудками (из-за жары она спала без пижамной куртки). Когда Гарди вырастет, бюст у нее, возможно, станет слишком большой, но сейчас он красивый. Она это знает и очень гордится им. Все свитера у нее в обтяжку. Растет Гарди быстро. Хорошо бы и мозги не отставали от тела, иначе ее обрюхатят еще до пятнадцати лет. Она и дверь-то, поди, оставила открытой, чтобы я ее увидал так. Гарди – моя сводная сестра, мамина дочь. Я был восьмилетний парень, а она четырехлетняя малявка, когда папа женился снова. Моя родная мать умерла. Да уж, Гарди не упускает случая поддразнить меня. Только и ждет, чтобы я начал к ней приставать, а она тогда подымет целую бучу. А, ну ее к черту! Нечего обращать внимание. Я поставил чайник на огонь, тихонько постучал в дверь к родителям и стал слушать, не шевелится ли папа. Да, как же, зашевелится он. Придется будить. Я очень не любил заходить к ним в спальню, но делать нечего. Я постучался еще раз и открыл дверь. Папы в кровати не было, а мама спала одетая, только туфли скинула. В лучшем своем платье из черного панбархата – оно же ей впритык, неудобно так спать. Растрепанная, косметика вся размазана, на подушке помада. И вином разит. На комоде бутылка без пробки, почти пустая. Папы вообще нет в комнате, мамины туфли валяются в дальнем углу. Значит, он так и не вернулся домой.
Я тихо прикрыл дверь, постоял немного и пошел его искать – как тот утопающий, что хватается за соломинку. Вдруг он явился пьяный и уснул где-нибудь на стуле или вообще на полу? Я обшарил всю квартиру, и под кроватями смотрел, и в шкафах. Глупо, конечно. Все осмотрел на совесть и нигде его не нашел. Чайник уже выкипал. Я потушил горелку и подумал – нет бы сделать это еще до поисков. Скорее всего папа выпивал не один, а с кем-нибудь из наборщиков. У него и заночевать мог. Нет, папа умеет «держать» выпивку и никогда не напивается в хлам. И все-таки… Может, с Банни Уилсоном? Банни работает в ночную смену, но вчера у него был выходной. Папа часто с ним водит компанию, и он пару раз у нас оставался: выйдешь утром, а он спит на диване. Не позвонить ли в пансион, где Банни живет? Я двинулся к телефону, но остановился. Тут ведь стоит только начать: потом придется и в больницы звонить, и в полицию. Мама с Гарди проснутся. Ну и что, казалось бы? Нет уж, пусть себе спят. Может, мне просто не терпелось сбежать. Я вышел, спустился на цыпочках до первой площадки, проскакал два других пролета бегом, выскочил на улицу. Звонить я боялся, а действовать требовалось незамедлительно: восемь часов, так и на работу опоздать можно. Хотя какая там работа сегодня. Не пойду я туда… А что же мне тогда делать? Я прислонился к телефонному столбу, чувствуя пустоту и головокружение. Сначала нужно покончить с неизвестностью. В полицию отправиться? Или прежде все-таки обзвонить больницы? Узнать, конечно, надо, но страшно. По противоположной стороне улицы медленно ехала машина, в ней сидели двое мужчин. Один разглядывал номера домов. Прямо передо мной они остановились и вышли, каждый со своей стороны. В штатском, но на каждом как будто крупными буквами написано «коп». Вот сейчас все и узнаем. Я вошел в подъезд следом за ними и стал подниматься по лестнице, отставая на один пролет. На третьем этаже один из них посмотрел номера квартир и сказал: – На следующем, наверное. Другой повернулся, увидел меня и спросил: – Эй, парень, на каком этаже пятнадцатая? – На четвертом. Следующий этаж. Теперь нас разделяло всего несколько ступенек. Брюки на толстой заднице копа, шедшего сзади, лоснились и туго натягивались на каждом шагу. Только это мне и запомнилось в них обоих. Они постучали в пятнадцатую квартиру. Я прошел мимо, поднялся на пятый, последний, этаж, снял туфли и тихо спустился обратно до половины – так, чтобы они не заметили. Оттуда я прекрасно все слышал. Вот мама шаркает тапочками, идет к двери. Вот она приоткрыла ее. Часы в кухне тикают. Вот Гарди прошлепала босиком до угла коридора, затаилась там и подслушивает. – Уоллис Хантер здесь проживает? – Голос копа рокотал, как дальний поезд надземки. Мама учащенно задышала. – Вы миссис Хантер? Боюсь, у меня плохие новости, мэм. – Несчастный случай? Он пострадал? – Умер, мэм. То есть мы полагаем, что это ваш муж. Вам надо будет опознать… когда сможете. Спешки нет. Мы зайдем и подождем, пока вы не… – Что случилось? – тихо произнесла она, без всякой истерики. – Разбойное нападение, – ответил другой, тот, что спрашивал меня про квартиру. – Его убили в переулке часа в два ночи и бумажник забрали, поэтому мы только утром сумели установить… Держи ее, Хэнк! Но Хэнк не успел. Послышался грохот, Гарди заверещала, полицейские зашли внутрь. С башмаками в руке, я тоже сунулся к двери, но она захлопнулась у меня перед носом. Обувшись, я сел на ступеньку и услышал, что сверху спускается мистер Финк, обойщик мебели, живущий над нами. Я подвинулся, пропуская его, но он, конечно, просто так не прошел. – Ты чего, Эд? – Ничего. – Я смотрел на перила, где лежала его мясистая, с грязными ногтями рука. – С работы погнали, что ли? – Нет. Все в порядке. – Старик из дому выставил? – Слушайте, шли бы вы, а? Оставьте меня в покое. – Как хочешь. Я просто интересуюсь. Ты ведь парень-то неплохой, бросил бы эту пьянь, своего папашу, так… Я вскочил и бросился вниз, к нему. В тот момент я мог бы убить его. Финк изменился в лице – никогда не видал, чтобы человек так пугался – и исчез. Я снова сел и взялся за голову. Вскоре дверь нашей квартиры открылась. Я туда не смотрел, но слышал, как они выходят, все четверо. Когда все затихло, я открыл квартиру своим ключом и снова поставил чайник. Засыпал кофе в фильтр и встал у окна, глядя на наш залитый цементом двор. Жаль, что я так плохо знал папу. Нет, мы нормально ладили, просто теперь я с опозданием понял, что недостаточно знал его. Смотрел на него будто издали и думал, что о многом судил неверно. Взять хоть его пьянство. Не знаю, почему он так пил, но причина определенно была. Кажется, сейчас, глядя в окно, я начинал ее постигать. Отец был тихий и спьяну тоже не буйствовал: всего несколько раз я видел, как он злится, и тогда отец был трезв. Сидишь целый день за линотипом, набираешь рекламные листки компании «Эй энд Пи», статьи об асфальтовых покрытиях и объявления церковного совета, а дома тебя встречают поддатая с полудня, нарывающаяся на ссору стерва-жена и падчерица, потенциальная стервочка. Еще сынок, окончивший школу с хорошими отметками и потому полагающий, будто он умнее тебя. Что тебе остается? Идешь пропустить пару стаканов пива, не собираясь напиваться, и все-таки напиваешься. А хоть бы даже и собирался, то что? Я вспомнил, что у них в спальне висит папина фотография, и решил посмотреть. Снялся он лет десять назад, когда повторно женился. Я не знал этого человека. И никогда уже не узнаю, потому что он умер.
В половине одиннадцатого мама с Гарди еще не вернулись, и я ушел. Квартира к этому времени раскалилась как печка, и на улице было ничуть не лучше. Я шагал по Гранд-авеню на запад, под эстакадой надземки. Проходя мимо аптеки, подумал, что надо бы позвонить в «Элвуд пресс», сказать, что ни меня, ни папы сегодня не будет. А, к черту. Они и так уже сообразили, что мы не придем. Что сказать, когда я все-таки появлюсь там? Я не знал и вообще не хотел пока ни с кем разговаривать. Не мог представить, что мне придется произнести: «Папа погиб». То же самое и с полицией, и с похоронами. Хорошо, что мама и Гарди еще не вернулись домой. Маме я оставил записку, что еду в Джейнсвилл, сообщить дяде Эмброузу. Уведомить его о смерти единственного брата она мне не запретит. Эту поездку я придумал, чтобы убраться подальше. С Орлеан-стрит я срезал на Кинзи, потом двинулся через мост и по набережной до вокзала на Мэдисон-стрит. Следующий поезд на Сент-Пол с остановкой в Джейнсвилле отправлялся в одиннадцать двадцать. В ожидании его я пролистал пару утренних газет. О папе ничего не было. В Чикаго за сутки случается, наверное, дюжина подобных происшествий, и типографскую краску тратят только на крупные гангстерские разборки. Подумаешь, замочили пьяного в переулке, да и то скорее всего случайно – слишком сильно треснули по башке. Ни тебе гангстерского следа, ни любовной интрижки. В морг таких свозят сотнями, и не всех их, конечно, убили. Кто-то прилег поспать на скамейке в Дурдом-сквере, да так и не встал. Кто-то окочурился на десятицентовой койке или в комнатушке за четвертак; утром смотритель ночлежки обшаривает карманы покойника на предмет того же четвертака, полтинника, бакса и только потом звонит в морг. Это Чикаго, друзья мои. В комплект входит человек темнокожий, зарезанный в темном закоулке на Халстед-стрит. Девушка, перебравшая морфия в дешевой гостинице. И подвыпивший наборщик, за которым, вероятно, шли от самого бара, поскольку в бумажнике у него зелень, ведь вчера была получка. Если обо всех этих несчастных писать в газетах, у людей сложится плохое впечатление о Чикаго, но умалчивают о них не поэтому. Просто их слишком много. Чтобы попасть в печать, надо быть важной шишкой или умереть как-нибудь необычно. Сексуальный подтекст тоже не помешает. Возьмем ту девушку, которая проглотила морфин, или йод, или даже крысиный яд. Она могла бы получить свою минуту славы, выпрыгнув с высокого этажа на людную улицу. Еще бы лучше подождать на карнизе, пока не соберутся прохожие. Чтобы копы тебя отговаривали, а газеты успели прислать фотографов. Тогда можно прыгать, и разбиваться в лепешку, и лежать на тротуаре с задранной юбкой. Я оставил газеты на скамейке и вышел постоять на Мэдисон-стрит. Газетчики, в общем, не виноваты – они дают читателю то, что он хочет. Виноват этот город и его жители. Я ненавидел их всех, ненавидел идущих мимо прохожих, особенно веселых и довольных собой. На других им плевать – вот почему в этом городе человек не может добраться от пивнушки до дому, чтобы его не пришибли из-за пары поганых баксов. А может, дело даже не в городе. Люди везде одинаковые, просто здесь их чересчур много. Часы в ювелирном магазине напротив показывали семь минут двенадцатого. Я вернулся и занял место в вагоне. Духотища там была адская, севшая рядом толстуха прижала меня к окну. В проходах стояли люди. Даже когда морально тебе хуже некуда, физические неудобства все равно достают. Странно, правда? И зачем я вообще туда еду? Нужно возвращаться домой и принимать все как есть, а дяде Эмброузу послать телеграмму. Я встал, но тут поезд тронулся.
С одной стороны звучала карусельная музыка, с другой вещал громкоговоритель платформы с уродами, с третьей бухал барабан негритянского джаза. Все это перекрывал голос, выкрикивающий номера бинго. Попробуй найди дядю в таком бедламе. Я помнил его смутно и знал только, что он работает где-то здесь – папа о нем особо не распространялся. Я подошел к продавцу сахарной ваты, поскольку он не орал и праздно смотрел в пространство. На вопрос, где найти Эмброуза Хантера, он ткнул большим пальцем через плечо. – Вон он, где мячики. «Сбей бутылку». Посмотрев туда, я увидел усатого толстячка, показывающего прохожим три бейсбольных мяча – не моего дядю. Может, он работает у дяди. Надо спросить. Я приблизился и понял, что это и есть дядя Эмброуз. Просто мне, восьмилетнему, он запомнился высоким, как всякий взрослый, а теперь я вымахал выше его. И вес он тоже с тех пор набрал, хотя не сказать, чтобы разжирел. Узнал я его по глазам: они всегда смеялись и смотрели так, будто знают про тебя какой-то секрет. Теперь он показывал свои мячики мне: – Три броска за никель, сынок. Собьешь – получишь… Он-то меня не узнал, конечно. С восьми лет до восемнадцати человек сильно меняется, но меня это все-таки малость разочаровало. – Дядя Эмброуз, я Эд. Эд Хантер. Приехал из Чикаго, сообщить, что папу ночью убили. Он заулыбался, а потом изменился в лице. Смешинки в глазах пропали – сейчас бы я нипочем его не узнал. – Как убили? – Да так. Нашли в переулке мертвым. Вчера была получка, отец пошел выпить, и вот… Дядя кивнул и уложил мячи в рамочку на прилавке. – Заходи-ка, я закрою киоск. Я тут же и квартирую. – Он прошел мимо ящиков с бутафорскими молочными бутылками, которые предлагалось сбивать, и поднял заднюю ставню. В дюжине ярдов за киоском стояла палатка площадью примерно шестьдесят футов. Ее стенки достигали до трехфутовой высоты и только потом сужались – в середине можно было встать во весь рост. Внутри помещались койка, сундук и пара походных стульев. Я заметил, что на койке спит девушка – миниатюрная, тоненькая блондинка. Лет двадцати пяти, и даже во сне красивая. Туфли скинуты, и под ситцевым платьицем, похоже, тоже не больно много надето. Дядя потряс ее за плечо и сказал: – Придется тебе выметаться, Тутс. Это Эд, мой племянник. Мне надо поговорить с ним и вещи собрать. Найди Мордатого и скажи, что он срочно мне нужен. Она сразу проснулась, сунула ноги в туфли и одернула платье. – Привет, Эд. Тоже Хантер, значит? Я кивнул. – Давай, дуй за Мордатым! – велел дядя. Девушка скорчила ему рожу и вышла. – Варьете только вечером открывается, ну она и прилегла у меня. Это еще что, на прошлой неделе я тут кенгуру обнаружил. Без шуток. Джон Л., кенгуру-боксер. На карнавале у себя в койке можно найти что угодно. Я сел на стул, а дядя достал из-под раскладушки потертый чемодан и стал складывать в него вещи из сундука. – Ты тут, Эм? – раздался чей-то бас снаружи. – Да, заходи. Человек практически уперся головой в высокую крышу. Лицо у него было плоское, лишенное всякого выражения. – Что? – спросил он. – Слушай, Мордатый, мне надо в Чикаго. – Дядя сел рядом с чемоданом. – Когда вернусь, не знаю. Поиграешь в мячики, пока меня нет? – А то. Тут меня прикрыли, в Спрингфилде, десять к одному, тоже прихлопнут. Если Джейк сможет запустить шарманку по новой, пусть сам и пользуется. Сколько мне выделишь? – Платишь Мори столько же, сколько я, остальное твое. Главное, за имуществом моим присмотри. Если не вернусь до конца сезона, сдай сундук на хранение. – Сделаем. Как с тобой связаться, если что? – Чикагский главпочтамт, до востребования, но лучше не надо. Куда вы двинетесь после Спрингфилда, пока неизвестно, но я буду следить за вами по «Доске объявлений» и когда-нибудь догоню. – Ясненько. Выпей на дорожку. – Здоровяк достал из кармана штанов плоскую пинтовую бутылку и дал дяде. – А это, значит, Эд, твой племянник? Тутс огорчится – она надеялась, он с нами останется. Упускает парень свой шанс, а? – Как знать. Здоровяк засмеялся. – Ну все, Мордатый, иди уже. Мне нужно поговорить с Эдом. Ночью умер мой брат Уолли, его отец. – Ух ты! Соболезную, Эм. – Спасибо. Оставь мне эту бутылочку, ладно? Можешь открыться прямо сейчас, если хочешь – охотников сыграть будет много. – Так и сделаю, Эм. Чертовски жаль… ну, ты знаешь. Мордатый ушел. Дядя молча смотрел на меня, я тоже молчал. Минуты через две он спросил: – Тебя грызет что-то, парень? – Не знаю. – Брось, я не такой тупой, как могу показаться, и вижу, что ты с утра ни слезинки не проронил. Ходишь как деревянный, а это вредно. – Это скоро пройдет. – Нет, не пройдет. Говори, что с тобой. – Дай глотнуть, дядя Эмброуз, – попросил я. Он так и держал в руке бутылку, которую оставил Мордатый. – Это не выход. Пить надо, когда хочется, а не когда пытаешься от чего-то уйти. Ты убегаешь с тех пор, как узнал, ведь так? Уолли вот тоже… – Слушай, я же не собираюсь напиваться. Один глоток. – Зачем тебе? – Утром я понял, что совсем не знал папу. Думал, что он пьянь никудышная, а я лучше. Он должен был это чувствовать. Мы так и не узнали друг друга. – Дядя кивнул, и я продолжил: – Я бухло это вообще не переношу. Пиво еще туда-сюда, а виски совсем нет. Я хочу выпить за него, чтобы как-то сгладить свое к нему отношение. Он, конечно, не узнает про это, и все-таки… черт, не могу объяснить. – Ох, провалиться бы мне! – Дядя положил бутылку на койку. – У меня тут где-то стакашки были. Балаганщику положено пить из горла, но мы с тобой этот закон нарушим. В память Уолли. Он нашел в сундуке три алюминиевых стаканчика и налил – в два много, а в третий чуть-чуть. – За Уолли! ----------------- Скачайте книгу и читайте дальше в любом из 14 удобных форматов:
Мне снилась витрина ломбарда – того, что на западной стороне Северной Кларк-стрит, недалеко от Гранд-авеню. Я просунул сквозь стекло руку к серебряному тромбону – все остальные вещи в витрине казались расплывчатыми, – но так и не дотронулся до него. Услышал, как сзади распевает Гарди, и оглянулся.