— Одиннадцать! — торжествующе кричит Теннис, видя, что его мяч отскочил от пластмассового щита прямо в корзину. — У меня сегодня настоящий праздник. Ты мне уже должен восемь сотен баксов. — Опять удваиваю и играю на все, — говорю я, вставая, чтобы поднять поролоновые мячики, разбросанные по полу моего кабинета. Взглянув через стеклянную стену, отделяющую меня от отдела трейдинга, я замечаю, как несколько голов резко отворачиваются. Подчиненные делают на нас ставки. Им не видно корзины, которая висит на двери, но всем известно, что мячи собирает проигравший. Парни из этого отдела знают, что я продуваю четвертую игру подряд, и это бесит меня почти так же сильно, как и сам проигрыш. — Правила хозяина поля, — говорит Теннис. — Лимит — пять сотен. — Правила хозяина поля, — соглашаюсь я. — А кто хозяин? — Фу, как не стыдно, Питер. Цивилизация держится на правилах. Бруклинский акцент Тенниса сводит на нет все его попытки говорить правильно, и становится ясно, что он последний из тех парней, кто сделал карьеру до того, как Уолл-стрит начал набирать специалистов исключительно из Лиги Плюща — старейших университетов Америки. Теннису слегка за пятьдесят, он невысокий, и у него пивной животик, толстые щеки, глаза навыкате и слишком крупная голова. Он был моим первым боссом и по-прежнему считает себя вправе делать мне замечания, несмотря на то что я давным-давно обогнал его по служебной лестнице. — Восемь сотен баксов, — говорю я, хватая мяч у него под стулом, — большие бабки. Ты мог бы полностью обновить гардероб и потратить оставшиеся четыре сотни на то, чтобы ребята из «Взрывоопасных материалов» избавились от своего хлама. — Никогда не покупай ничего, что нельзя продать втридорога. Сколько ты отдал за этот галстук? — По-моему, сто десять, — отвечаю я, взглянув на узор из цепочек. — В аэропорту. В розницу он стоит сто сорок. — Ты носишь галстук за сто десять баксов, который был сделан в Китае за пятьдесят центов. Ты покупаешь гамбургеры в своем крутом районе за четвертной и платишь сотню за стрижку парням, у которых даже фамилии нет. Я просто обязан снять с тебя бабки, потому что ты чертовски глупо их теряешь. Кейша открывает дверь, а я все еще стою на четвереньках, выуживая мяч из-под дивана. — У тебя Джош по персональной линии. Он хочет срочно с тобой поговорить, — сообщает она, поднимая глаза к потолку. Джош — мой босс, глава фирмы «Кляйн и Кляйн», бывший банкир из промышленных штатов, который постепенно стал корчить из себя турецкого пашу. У него всегда все срочно. Пожалуй, скоро он начнет говорить о себе в третьем лице. Я снимаю трубку. — Говорит Питер Тайлер. — Переключаю на Джоша, — шепчет его запыхавшийся секретарь. — Переключаю на Джоша, — говорю я Теннису, блокируя микрофон на трубке. — Это каким надо быть идиотом, чтобы не уметь звонить самостоятельно? — Ни гроша ему не давай, — предупреждает Теннис. — Третий квартал заканчивается в следующую среду. Мы уже выполнили бюджет, и я хочу войти в сезон премий при попутном ветре. — Питер, — гудит в трубке грубоватый голос, — как у нас сегодня дела? — Нормально, — отвечаю я, резко снижая громкость передачи на телефоне. Должно быть, все бывшие клиенты Джоша в конце концов оглохли. — Доллар падает, баррель растет, облигации колеблются. В общем и целом все хорошо. — Превосходно, — говорит Джош, хотя по голосу не скажешь, что он особенно доволен. — Сегодня утром я немного обеспокоен. Я тут смотрю на отчет по рискам компании… — Весьма сожалею, — отвечаю я, мысленно добавляя: «что ты ничего не понимаешь». — И в чем заключается проблема? — Отдел финансового контроля считает, что кривая нашего японского кредита слишком забирает вверх. На нас уже давят, чтобы мы не вышли за пределы бюджета в этом квартале, и мне не нужны неприятные сюрпризы. — Кривая показывает диапазон доходности государственных ценных бумаг, Джош. Мы играем на повышение базовых корпоративных ценных бумаг и на понижение японских государственных бумаг. — Я делаю паузу, чтобы он поволновался. Джош всегда отвечал за внешние связи, поскольку его главное достоинство — умение убалтывать толстых топ-менеджеров прямо по телефону. Его полное невежество в отношении элементарных законов рынка является источником постоянного веселья для наших специалистов по торговым операциям. — К чему ты ведешь? — осторожно спрашивает он. — Величина диапазона изменяется обратно пропорционально нашему положению. Отдел контроля обвиняет нас в укрывании прибылей, а не расходов. Теннис уже лопается со смеху и закрывает рот обеими руками. Я быстро улыбаюсь ему, но я должен дать возможность Джошу задавать вопросы. Ведь именно он принимает на себя удар, если дела действительно идут плохо, а такое слишком часто происходит в финансовых фирмах вроде нашей. Хитроумные фальсификации поставили на колени таких великанов, как «Энрон», «Бэрингс» и «Дайва-банк», практически за одну ночь, и единственным оправданием для их опозоренных менеджеров могло служить лишь то, что они были слишком тупы или невнимательны и не понимали, что происходит. Джош хотя бы старается разобраться. — Мы не должны ничего утаивать, — натянуто заявляет он, стараясь скрыть, что ничего не понял. — Теперь перейдем ко второй причине моего беспокойства. В некоторых случаях оплата наших банковских услуг была неожиданно передвинута на следующий месяц. Нужно разобраться, в чем здесь дело, если мы хотим соответствовать прогнозам аналитиков. Вот тут Джош прав. На Уолл-стрит вы хороши ровно настолько, насколько хороши ваши последние достижения, и банкиры участвуют в той же игре, что и мы, стараясь передвинуть как можно больше выручки на четвертый квартал, чтобы выглядеть героями как раз к выписыванию премий. — Я бы рад помочь, Джош, но у нас у самих пусто. Кривая нашего японского кредита выросла так только потому, что у нас есть ликвидные ценные бумаги. У нас запас корпоративных бумаг больше чем на сто двадцать ярдов, а рынок может переварить только около десяти. Теннис показывает мне два больших пальца. Джош молчит. — Ярд — это миллиард йен, — услужливо добавляю я, точно зная, что Джош не в состоянии мысленно перевести йены в доллары. — То есть ты хочешь сказать, что на данном этапе снимать прибыль неразумно? — спрашивает он после еще одной короткой паузы. — Именно. Он вздыхает, как человек, который несет на своих плечах тяжесть всего мира, но я на это не куплюсь. Эксбанкир, каким является Джош, обязан знать, что его бывшие сторонники подставляют его, и я не вижу причин, по которым мои люди должны за это отдуваться. Какие бы отчисления Джош ни хотел получить от них, чтобы свести баланс фирмы, они чудесным образом материализуются к пятнице. — Еще одно, Питер, — говорит Джош. — Уильям Терндейл звонил сегодня утром, когда я вышел, чтобы позавтракать. Нужно ли мне что-нибудь узнать, перед тем как перезванивать ему? Уильям Терндейл — топ-менеджер «Терндейл и компании», фирмы по управлению активами, которая является одной из самых важных наших клиентов. Все считают Терндейла самым самодовольным болваном на Уолл-стрит, а это примерно то же, что обладать самым большим размером обуви в НБА — поэтому маловероятно, что он звонит Джошу, только чтобы сказать ему, как круто тот работает. Считает Джош себя турецким пашой или нет, но даже глава списка ста крупнейших инвестиционных банков по версии журнала «Форчун» должен иногда лизать зад клиентам. — Подожди секунду. — Я снова блокирую микрофон на трубке и поворачиваюсь к Теннису. — У нас есть проблемы с «Терндейл», о которых тебе известно? — Они вечно к чему-то придираются, — заявляет он, пожимая плечами. — Но ни о чем конкретно я не слышал. — Мы не знаем, почему он звонит, — сообщаю я в трубку. — Ну хорошо, — устало говорит Джош. — Я перезвоню ему и выясню, чего он хочет. — Дай мне знать, если возникнут проблемы. Кстати, Теннис сидит рядом со мной, и он только что передал мне записку. Он считает, мы могли бы вытрясти немного лишних наличных с нашего положения по японским корпоративным бумагам. Я рассмотрю эту возможность и перезвоню тебе. Теннис резко выпрямляется в кресле, готовый горячо протестовать. Я прижимаю палец к губам. — Прекрасно, Питер, — уже немного бодрее говорит Джош. — Большое спасибо. Дома все нормально? — Все потрясающе. Спасибо, что спросил. — Не забудь передать Дженне мои наилучшие пожелания. У Джоша в его адресной картотеке есть карточка десять на пятнадцать сантиметров, на которой записаны дата моего дня рождения, учебные заведения, которые я окончил, и имя моей жены. Во время спортивного сезона он поздравляет меня с каждой победой моей старой команды и вообще всегда пользуется возможностью показать, какой он заботливый начальник. — Обязательно передам. И пожалуйста, держи меня в курсе дел с «Терндейл». — Непременно. Он вешает трубку. Я нажимаю кнопку отбоя обратной стороной трубки и небрежно роняю ее на стол. — Он передает наилучшие пожелания Дженне, — сообщаю я Теннису. — Чертов ублюдок, — отвечает Теннис, свирепо уставившись на меня. — Не будь таким грубым. Ты говоришь о нашем робком лидере. — Черта с два. Я говорю о тебе. Какого черта ты делаешь? На кой ты сказал ему, будто я думаю, что мы можем получить прибыль от положения по японским корпоративным бумагам? — Иногда, чтобы ладить с людьми, приходится подстраиваться под них, — отвечаю я, копируя акцент Тенниса. — Кто это мне говорил? — Ладить надо с теми, кто собирается ладить с тобой. В следующий раз, когда у нас возникнут проблемы, у Джоша будут проблемы с памятью — он не сможет вспомнить, как тебя зовут. И ты это знаешь. — Похоже, что следующий раз уже наступил. Уильям Терндейл попусту не звонит. Теннис секунду тупо смотрит перед собой, обдумывая последнюю фразу, и затем неохотно кивает. — Хорошая мысль, — кисло соглашается он. — Никогда не встречал такого богатого и такого несчастного типа. Собираешься звонить Кате? Я чувствую, что краснею, и резко нагибаюсь, чтобы поднять оранжевый мячик, закатившийся ко мне под стол. Катя — человек номер два в компании Терндейла, она наш старый друг, который однажды вытащил нас из неприятностей с Уильямом. Я не собираюсь говорить Теннису, что Катя, возможно, больше не друг. И звонить ей сейчас — не очень-то хорошая мысль. — Давай сначала выждем и посмотрим, что происходит, — отвечаю я из-под стола. — Нет смысла просить об одолжении там, где это может не понадобиться. Катя никогда ничего не делает, не потребовав услугу за услугу. — Люблю таких женщин. — Теннис сжимает ладони и вздыхает, в то время как я выныриваю из-под стола с мячом в руке. — Похоже, один из наших парней не удосужился сообщить мне об обломе с Терндейлом, так что придется устроить ему еще один — со мной. Ты хочешь, чтобы я попросил ребят в Токио пересмотреть наше положение по корпоративным бумагам? — Пожалуй, я лучше сам сначала с ними поговорю. Скажем, в девять. Ты не против организовать нам встречу? — Где ты будешь в это время? — Здесь. — Что так? — Я завтра улетаю, так что собираюсь ночевать в Гарвардском клубе. — Куда ты летишь? — Во Франкфурт. — А потом куда? — В Хельсинки и в Лондон, а вечером в пятницу — обратно домой. — Ты ведь только что вернулся из Торонто, — укоряюще замечает Теннис. — И что с того? — Так какого черта ты устраиваешь гастроли для оркестра? Сколько у нас клиентов в Хельсинки? — Трое. — И сколько из них не побираются? — Один. Их нужно игнорировать? Теннис что-то бормочет себе под нос. — Только не начинай говорить на идиш, — прошу я, чувствуя, как тупая боль ноет у меня в висках. — Пожалуйста. — Половину своего времени ты проводишь за границей, а вторую половину — ночуя в гостиницах. Почему? Что у тебя дома не так? — Все плохо, — говорю я, глядя в окно на Бэттери-парк. Далеко внизу блестящие зеленые листья на верхушках деревьев отражают лучи утреннего солнца, а легкий ветерок создает иллюзию ряби на воде. Очередь из потеющих туристов, ожидающих паром, вполовину меньше, чем две недели назад — значит, сезон скоро закончится. Отложив поролоновый мяч, я снимаю с запястья часы и начинаю играть металлическим браслетом. — Просто плохо, — уточняет Теннис, — или настолько плохо, что каждая клетка твоего тела взрывается со скоростью света? — Скорее последнее, — отвечаю я. — Хочешь совет? Мы с Теннисом дружим уже очень давно, но я всегда старался не посвящать коллег в свои личные проблемы. — Я хочу, чтобы ты, мать твою, не лез не в свои дела. — Скажи ей, что ты сожалеешь. — Сколько лет ты уже учишься на раввина? Десять? И это все, что ты можешь посоветовать? Сказать ей, что мне жаль? — Я женат уже тридцать лет. Последуй моему совету. Скажи ей, что тебе жаль, дай ей выпустить пар, потом снова скажи, что тебе жаль, дай ей еще немного выпустить пар, и продолжай так, пока дело не закончится постелью. Не забывай часто кивать, пока она говорит, и повторять что-то вроде «Как тебе, наверное, было тяжело!» Если бы все было так просто! Дженна ускользает от меня уже много лет, ее энергия и внимание все больше сосредоточиваются на благотворительности. Я никогда не знаю, что сказать: боюсь показаться ей эгоистом. Гнев и разочарование заставляют меня совершать ошибки. Я пытался просить прощения, когда дело дошло до взрыва, но это никак не помогло. На прошлой неделе Дженна попросила меня уйти. Она сказала, что больше не может чувствовать себя такой одинокой, как тогда, когда мы вместе. — Знаешь, что мне нравится в нашей работе? — спрашиваю я Тенниса, резко возвращая часы обратно на запястье. — Ездить у меня на загривке? — То, что правила никогда не меняются. Ты, я и остальные парни каждый день работаем до потери пульса, а на следующее утро получаем цифры, которые говорят нам, насколько хорошо мы справились. Хорошие цифры означают хорошую работу, а плохие — плохую, и пока мы делаем деньги, нам насрать на то, что именно Джош или кто-нибудь еще чувствует по этому поводу. — Пити, — тихо произносит Теннис, — поговори со мной. Что стряслось? ----------------------------------------------------------
"Скачайте
всю книгу в
нужном формате и читайте дальше"
— Одиннадцать! — торжествующе кричит Теннис, видя, что его мяч отскочил от пластмассового щита прямо в корзину. — У меня сегодня настоящий праздник. Ты мне уже должен восемь сотен баксов.
