На лице Рикардо Ариаса отразились страх и недоумение. — Если хочешь свести счеты с жизнью, — вкрадчивым голосом повторил незваный гость, — надо оставить записку. Рики как завороженный смотрел на пистолет, который долгие годы провалялся в темном сыром углу, так что гость сомневался: сработает ли он. Но Ариас не мог знать об этом. Он принялся шарить по столу в поисках ручки. Его движения отличались медлительностью, словно он проделывал их под водой, а взгляд был прикован к пистолету. Казалось, в полутемной комнате для него не существовало других предметов: вытертых дивана и кресла, дешевого кофейного столика, выцветших плакатов, компьютера и автоответчика, с помощью которого Рики отсеивал нежелательных кредиторов. В мертвенном свете хромированного торшера лицо Ариаса выглядело особенно бледным. От напряжения у него из носа потекла кровь. У Рикардо были тонкие черты лица, а черные глаза (то мягкие, то злые — в зависимости от обстоятельств) никогда не утрачивали выражения болезненной подозрительности, как у иного перспективного студента-выпускника, злоупотребляющего кофе и пренебрегающего сном. — Я не пишу. — Он кивнул в сторону компьютера. — Каждый скажет, что я пользуюсь вот этим. — Самоубийство — совсем другое дело. — В голосе визитера появилась усталость. — Почерк должен быть узнаваем. Медленно, с исказившимся лицом Рики взял ручку дрожащими пальцами. «Я ухожу из жизни, — диктовал незнакомец, — потому что увидел себя в истинном свете». Не сразу, преодолев инстинктивный протест, Ариас начал писать. Выходило неуклюже, коряво, как у ребенка, который выводит прописи и отрывает руку, не дотянув до конца буквы. Одни получались толстые, другие — тонкие и были похожи на паучков. «Я понял, — наставлял голос, — что я всего-навсего жалкий эгоист». Рики остановился, в глазах его были обида и негодование. — Пиши, — последовал приказ. Рики вытер кровь под носом и уставился на бумагу. Рука его на мгновение замерла: слова «жалкий эгоист» дались особенно тяжело. «Единственное, в чем я преуспел, — это вымогательство. Я алчно и без зазрения совести использовал жену и ребенка, потому что сам — ничтожество». Рики зарделся от гнева и, убрав руку с листка, впился взглядом в уже написанные им слова. Гость замешкался, потом его внимание привлекла стоящая на книжной полке фотография темно-русой девочки. Продолжая держать Рики под прицелом, он достал карточку и поставил ее на стол так, чтобы взор серьезных карих глаз ребенка был обращен на жертву незнакомца. Он понял, что это намного лучше, чем просто записка: последний всплеск дешевой сентиментальности, отличавший Рики Ариаса. Это будет ключ к тайне его самоубийства. Рики посмотрел на фотографию и все понял. — Вот видишь, — тихо произнес гость, — я тебя знаю. Словно повинуясь инстинкту, Рики поднялся. — Подожди, — он почти кричал. — Я не могу совершить самоубийство из другого конца комнаты. Их взгляды встретились. Незнакомец не произносил ни слова. — Ты можешь просто уйти, — слезно увещевал его Рикардо. — Я ничего никому не скажу. Забудем об этом, хорошо? — Только ты, — тихо произнес гость, которому вдруг показалось, что инсценировать самоубийство не имеет смысла, — только ты мог подумать, что я способен забыть. Рики уставился на пистолет. Его палач подошел ближе. Теперь их разделяло чуть больше метра. Лицо Ариаса вытянулось от страха, в то же время он лихорадочно пытался спастись. Подался вперед, видно, забыв, что там стоит кофейный столик, устремил взгляд в холл, за которым находилась спальная комната. — Если ты сейчас застрелишь меня, это будет убийство, — судорожно сглатывая, выдавил он. Незваный гость остановился. Рука с пистолетом поднялась выше. В глазах Рики появилось новое выражение. Казалось, в этот момент он готов был признать — вопреки тайному инстинкту, — что между двумя людьми возможна настоящая любовь. — Я отдам ее, — прошептал он. В ответ гость лишь покачал головой. Ариас решился. Гость вздрогнул от неожиданности, когда Рики в панике бросился к двери. На пути оказался столик, и несчастный со всего маху налетел на него. От внезапной боли Рики пронзительно вскрикнул. Дальнейшее прокручивалось, как при замедленной съемке: Ариас, взмахнув руками, складывается пополам и летит, точно с трамплина, при этом голова у него трясется, словно у куклы из папье-маше. Виском ударяется об угол стола, так что слышен какой-то отвратительный треск. В следующую секунду мужчина рухнул на ковер, и все, казалось, кончилось. Он лежал неподвижно, вперив потухший взор в потолок, вокруг него разлилось пятно света. Сжимая пистолет дрожащей рукой, гость опустился на колени. Висок у Ариаса был рассечен. Из носа продолжала сочиться кровь. Незнакомец взглянул на часы на его руке: те показывали 10.36. Нерешительно, даже бережно он дулом раздвинул ему губы. Ствол легко проскользнул в горло, и Рикардо стал давиться. Слышно было его слабое дыхание и легкое шуршание кондиционера. Визитер закрыл глаза и, затаив дыхание, спустил курок. Лязгнул металл. Секунду спустя, заставив себя взглянуть на жертву, незваный гость понял, что древняя штуковина дала осечку. Рики моргнул — к нему возвращалось сознание. Еще в полузабытьи он ощутил во рту металлический привкус, а через мгновение до него, казалось, дошло, что происходит. Убийца прочел это в его глазах и молил об одном — чтобы пистолет выстрелил. Еще четыре пули. Осененный чудовищной догадкой, Рики вытаращил глаза и попытался поднять голову. Губы, сомкнутые вокруг дула, дрогнули. — Прошу…
Девочку сотрясала дрожь. Она была вся в испарине. Хотелось бежать, но ноги не слушались. Девочка не могла даже плакать. Свернувшись калачиком, она лежала в кромешной тьме, тревожно прислушиваясь. В дверь постучали, потом все сильнее и сильнее. Наконец дверь распахнулась, и малышка… с беззвучным криком проснулась, избавленная от своего кошмарного наваждения. Она не могла ничего понять. Но ей приснилось, что в комнату вот-вот ворвется свирепая собака со сверкающими клыками и черной жесткой шерстью и будет высматривать ее. Приближалась какая-то тень. Задрожав, девочка подавила вопль и с такой силой обхватила руками свои плечи, что пальцы впились в кожу. Но тут она услышала ласковый голос бабушки, обращавшейся к ней по-испански, и дрожь унялась. — Это всего-навсего сон, — успокаивала бабушка Елену Ариас, привлекая ее к себе. — Тебе нечего бояться. Елена, прижавшись к бабушке всем телом и уткнувшись лицом ей в шею, с облегчением зарыдала. Девочка сразу узнавала бабу Розу по запаху духов — от ее нежной кожи исходил аромат свежесрезанных цветов. Она бережно уложила на подушку голову девочки, и та, ощутив на лбу прикосновение бабушкиных пальцев, закрыла глаза. Но и с закрытыми глазами Елена хорошо представляла себе бабу Розу, ее черные, воронова крыла, волосы, тонкие черты лица, по-прежнему привлекательного, почти как у Терезы (Елениной матери, которая раньше занимала эту комнату). Теперь девочка могла разобрать звуки, доносившиеся с Долорес-стрит: испанскую речь прохожих, визг тормозов останавливающихся на красный сигнал светофора машин. Там, на улице, было страшно, а в парке Долорес, куда Елену не пускали, по ночам торговали наркотиками. Когда-то ее мать могла открывать окно настежь — сейчас же ставни забиты гвоздями. Но здесь, рядом, была бабушка, и никакой черной собаки девочка в этот момент не боялась. — А где мама? — спросила она. Накануне вечером бабушка достала старый глобус и провела пальцем линию от Сан-Франциско, наглядно показав Елене маршрут, по которому на следующий день должна была отправиться ее мать. Теперь она как по-писаному повторила то, о чем уже рассказывала внучке. — Мама пока здесь, у себя дома. Завтра она полетит в одно такое место, которое называется Италия, а через десять дней вернется. Утром, когда ты встанешь, мы еще раз найдем Италию на карте. Малышка на минуту задумалась. — Но ведь папа с ней не поедет? Мама поедет с Крисом? — Верно. — Голос бабушки Розы стал еще тише. — Мама поедет с Крисом. Елена открыла глаза. В ночном сумраке бабушка казалась усталой и печальной. Повернув голову к окну, девочка прислушалась к звукам, доносившимся из незнакомого мира. — А я увижусь завтра с папой? — едва слышно спросила она. — Когда мама с Крисом уедут? Бабушка посмотрела на нее, все еще не отнимая пальцев со лба. — Нет, Елена. Не завтра. Даже завтра представлялось девочке чем-то очень далеким. Она снова посмотрела на Розу. — Прошу тебя, бабушка, останься спать со мной. Одной мне страшно. Роза уже было покачала головой, но что-то во взгляде девочки заставило ее остановиться. — Бабушка, помнишь, о чем я тебе говорила? Чего я боюсь? Женщина не отрываясь смотрела в детские глаза. — Да, — ласково произнесла она. — Конечно, помню. Обе замолчали. Роза поднялась, сняла через голову платье и, оставшись в комбинации, легла в постель. Елена, уютно устроившись в объятиях бабушки, уснула под ее мерное дыхание, от которого исходили любовь и покой.
На лице Рикардо Ариаса отразились страх и недоумение.
