Родился в 1527 году в Лондоне. Детство его прошло в бурные годы правления короля Генриха VIII, при дворе которого отец Джона состоял в качестве «благородного слуги». Джону исполнилось восемь лет, когда Генрих VIII порвал с Римом. Объявив себя главой англиканской церкви, король методично расхищал богатства монастырей. В правление сына Генриха, Эдуарда VI, Джон Ди был представлен при дворе. К тому времени он уже снискал славу одного из ведущих в Европе математиков и знатоков астрологии. Новый король, однако, скончался в возрасте шестнадцати лет, и Джону Ди посчастливилось пережить короткое, но кровавое правление католички Марии Тюдор. Мария Тюдор умерла в 1558 году, преемница же трона Елизавета всегда поддерживала интерес Джона Ди к знаниям, которым он посвятил жизнь и называл наукой, тогда как другие считали их колдовством. В обстановке католических заговоров и нарастающего движения за чистоту нравов Джон Ди опасался за свою жизнь не меньше, чем сама королева Елизавета. Год 1560-й выдался трудным…
Тайное дело Предчувствие беды
В то утро, пожалуй, только я прикасался к восковой кукле. В узком переулке меня окружали люди, но когда я опустил руку в гроб, все отошли назад. Был обычный пасмурный день, один из череды серых дней, какие бывают в начале года. Небо висело над городом точно грязное тряпье, а булыжные мостовые местами еще покрывал почерневший снег. В то раннее утро я вышел из дома на Новой Рыбной улице с чувством, будто покидаю свое жилище в последний раз. В домах уже затопили печи, и едкий дым лениво стелился над моей головой. В воздухе переулка слышалось зловоние прокисшего пива и рвоты. И там обитал страх. — Доктор Ди… Сквозь кольцо наблюдателей протиснулся вперед человек с коротко стриженными лоснящимися черными волосами. Длинная черная мантия прикрывала черный дублет — дорогой, но без прорезей. — Вы, наверное, не помните меня, доктор. Судя по его тонкому голосу, этот человек был моложе, чем казался с виду. — Хм… — Я поступил в Кембридж незадолго до вашего отъезда. Я осторожно провел ногтем большого пальца по желтоватому личику лежащей в гробу куклы. Вспомнишь ли теперь всех, кого знал? Люди появляются в твоей жизни, что-то для тебя значат и потом исчезают. Время, потерянное для науки. — Колледж большой, — ответил я. — Кажется, вы тогда преподавали греческий. Значит, это было в 1547 или 1548 году. С тех пор я не возвращался в Кембридж, хотя и получал несколько предложений снова занять там кафедру. К великому огорчению матери, я каждый раз отклонял предложение. Подняв глаза, я беспомощно покачал головой, ибо, в самом деле, не знал этого человека. — Уолсингем, — представился он. Я слышал о нем. Член парламента. Лет на пять младше меня; стало быть, ему еще не исполнилось тридцати. Говорили, что он честолюбив и добивается расположения Сесила . Посыльный Уолсингема постучал в мою дверь около восьми, еще засветло. И я не обрадовался его приходу. Подобные вещи теперь всегда злят меня. — Вам повезло застать меня дома, мастер Уолсингем. Я собирался оставить Лондон и переехать в дом моей матери в Мортлэйке. — Надеюсь, не навсегда? Я взглянул на него с подозрением. Неделю назад скряга, у которого я снимал жилье, поднял плату выше моих возможностей. Наверное, он сделал это из убеждения, будто я состоятельный человек; впрочем, теперь многие считали меня таковым. Однако этот Уолсингем, казалось, был хорошо осведомлен о моем положении. Откуда бы ему знать об этом? И, кроме того, я подозревал, что он, простой член парламента, принял на себя полномочия, на которые не имел никаких прав. Все же данное дело заинтриговало меня, и я решил потешить немного самоуверенность этого человека. — Воск? — спросил Уолсингем. Не боясь запачкать одежду в грязи, он присел на корточки по другую сторону гроба, стоявшего поперек корыта для лошадиного корма. Затем протянул указательный палец к лицу, но, не коснувшись его, отвел палец назад. — Посмотрим, — ответил я. Прочь предрассудки. Я опустил обе руки в гроб и поднял завернутый в ткань предмет. Позади меня послышался вздох изумления, когда я склонил голову и принюхался. — Пчелиный воск. — То есть его украли из церкви? — Вероятно. Плавили огнем, чтобы придать форму. Видите отпечаток пальца? В кусок полотна темно-красного цвета с золотистой каймой была завернута кукла-голыш. Фигурка имела около фута в длину и три дюйма в обхвате. Рваные отверстия вместо глаз, темно-красный разрез вместо рта и нарочито выпяченные груди. На одной из них — грязный отпечаток, оставленный пальцем. Другое кроваво-красное пятнышко застыло бусинкой на прорези между ног. — Алтарная свеча? — спросил Уолсингем. — Возможно. Вы обнаружили это? — Мой писарь. Я живу неподалеку, у реки. Сначала он думал, что это мертворожденный ребенок какой-нибудь монашки. А когда… — Разве их обычно не выбрасывают в реку, завернутыми в тряпье? — …когда ему наконец хватило мужества снять крышку, он сразу вернулся. Поднял меня с постели. Я огляделся: двое коннетаблей, городской надзиратель, пара гулящих девок и какой-то бродяга в начале переулка. Догоравший фонарь коптил небо над входом в захудалый трактир на углу, но ставни домов по обе стороны улицы были наглухо закрыты, из печных труб не валил дым. Должно быть, складские амбары. — Нашел именно в этом… — Нет, нет. Эта мерзость стояла прямо на набережной, где на нее мог бы наткнуться любой прохожий. Я велел принести это сюда и послал стражу по соседним домам. Человек, расхаживающий по улицам с гробом в руках, не мог остаться незамеченным. Я кивнул. Возможно, того человека кто-нибудь видел. Я положил восковое изваяние на прежнее место и приподнял гроб. Он весил довольно мало — должно быть, сосна, покрытая черным дегтем. — Потом вы вызвали меня, — предположил я. — Могу я узнать, для какой цели? Уолсингем ответил вопросом на вопрос: — Доктор Ди, поскольку мы оба знаем, кого представляет эта фигура, как это должно работать? В тот же миг, сорвавшись с заплетенных косой соломенных волос куклы, в грязную жижу упала маленькая деревянная корона. Я поднял ее. Вырезана старательно, хотя и не очень умело… — И если ее вылепили из алтарной свечи, — продолжал Уолсингем, — значит ли это, что должно усиливаться ее… действие? — Мастер Уолсингем, прежде чем мы продолжим… Он поднял руку, встал, подал знак коннетаблям и всем остальным отойти дальше и направился в сторону дверного проема напротив корыта. Я поднялся и последовал за ним. Подойдя к двери, Уолсингем прислонился спиной к ветхому, начавшему подгнивать косяку. Вероятно, этого человека тянуло в сырость и тень. Должно быть, то же самое он думал и обо мне. — Я так понимаю, доктор Ди, что вы у нас главный авторитет в делах, которые мы называем тайными . С реки донеслись заунывные крики чаек. Уолсингем ждал. Его костлявое лицо стало серьезным, глаза смотрели глубоко исподлобья. Теперь я заволновался. Ни для кого не представляло секрета то, в чем состояла моя служба новой королеве, однако мои услуги не столько приносили мне выгоду, сколько подвергали постоянному риску. Всякий, кому позволено приподнять темный занавес неизвестности, неминуемо привлекает к себе подозрения черни. Что мог я ответить? Пожал плечами, надеясь, что его интерес сугубо теоретический. Таинственный Уолсингем до сих пор не объяснил мне, какое было дело члену парламента до восковой куклы из детского гроба. — Полагаю, доктор Ди, что происхождению сего предмета мы можем дать два объяснения. Мы ? — Во-первых, это своего рода проделка папистов… чтобы посеять страх. Потому гроб и выставили на всеобщее обозрение. — Он кивнул на коннетаблей. — Взгляните на их лица. Они боятся за свои души уже оттого, что находятся вблизи этого ящика. — А вы не боитесь? Лишь теперь я с достаточной ясностью вспомнил, что Уолсингемы, состоящие в родстве с Анной Болейн, горячо поддерживали Реформацию и, вероятно, ненавидели идолопоклонство в любых его проявлениях. Теперь стало ясно, почему он с таким презрением назвал уличную девку монашкой . — Второе объяснение, естественно, приведет нас к самому Сатане.
Джон Ди
