....Ясное дело, человек с врожденным и огромным талантом писателя, вынужденный то печь хлеб, то командовать строительством, будет ненавидеть всякую работу, кроме той, к которой призван, оттого-то при описании всех своих бесчисленных профессий он повторяет как заведенный – скучно… нудно… безысходно… Найди он в себе вкус хоть к одному из этих занятий – с его способностями не составляло бы труда уже через три года выбиться из нищеты; но к подневольному и тем более механистическому труду Горький питал такое отвращение, что, перепробовав массу профессий, все их отверг. Мало было в русской литературе писателей, которые бы так ненавидели рутинную работу, не освященную высшим смыслом, – пожалуй, в этом смысле прямым наследником Горького был лишь Варлам Шаламов, назвавший физический труд проклятием человека. Впрочем, есть у них и еще одно сходство. Оба очень много рассказали о своих страданиях. Между тем человек обычно старается их скрыть, замолчать – ведь унизительно признаваться в том, что тебя мучили. Как правило, в таких вещах признаются лишь тогда, когда желают придать своим словам особый вес: вот, я это пережил, а вы не пережили, – стало быть, я больше понимаю в этом вопросе, не смейте спорить, мое свидетельство неоспоримо… Горький не уставал подчеркивать свой огромный жизненный опыт, хотя на самом деле подобный опыт был у многих российских прозаиков – хотя бы у Куприна, Андреева, Сологуба, просто они не так подробно его запоминали: не каждый способен носить в голове тысячи людских имен, историй, привычек… Возьмись Сологуб изложить свою жизнь гимназического инспектора, расскажи Андреев всю правду о себе с розановским блаженным бесстыдством – о, какие «Мои университеты» могли явиться потрясенному человечеству! Но есть, по-тютчевски говоря, стыдливость страданья. Ранний Горький еще смягчает свой ужасный опыт иронией, несколько многословной, в духе Марка Твена (тоже, кстати, повидал человек всякого), – поздний все более жесток к читателю, рассказывает вещи все более дикие, страшные, физиологически отвратительные, – для чего? Он сам разоблачил этот феномен в более чем автобиографичной пьесе «Старик», герой которой искренне полагает, что страдания дают ему право на вечное почтение окружающих. Причем страдания – реальные, не выдуманные, просто герой носит их как медаль. Горький, по-чеховски говоря, по капле выдавливал из себя Старика – но не преуспел, ибо собственный страшный опыт был нужен ему как окончательная верификация собственных теорий, сложившихся стихийно, еще до всякого опыта. Он как бы проиллюстрировал Ницше, подложил под его тезисы свои доказательства: человек должен быть преодолен. Пусть придет новый человек, пусть его воспитает культура, в чудодейственную силу которой Горький верил абсолютно; пусть сгинет проклятие нетворческого труда; пусть люди создадут Бога. Трудно было Ницше: у него-то не было страшной трудовой биографии и низового происхождения, столь ценимого русской интеллигенцией. Горький всю свою судьбу сложил к ногам кумира для доказательства его идей – и в общем преуспел: его биография служит отличной иллюстрацией большинства ницшеанских тезисов. Отсюда и радостный, победительный, несмотря ни на что, пафос его ранней прозы – пафос преодоления, которому он обязан львиной долей своего успеха. Многие потом писали, что Горький воспользовался модными учениями, оседлал волну, сыграл на интересе к экзотическим темам, на интеллигентском народолюбии, даже и на большевизме (хотя во времена его дебюта никаким большевизмом не пахло). Особенно усердствовал в разоблачениях Борис Константинович Зайцев – писатель очень небольшого таланта, которому Горький много помогал и который отплатил ему очерком столь клеветническим, мелочным, пристрастным, что на его фоне и бунинский мемуар кажется верхом благородства. И личностями-то Горький окружен сомнительными, и талант-то его невелик, и обязан-то он всем только моде… Между тем популярность Горького была вполне заслуженной. Два тома его «Очерков и рассказов», вышедших в 1898 году и выдержавших десяток переизданий до конца столетия, – и сегодня увлекательное чтение. Читателя, в особенности русского, не обманешь: Горький дебютировал при жизни Толстого и Чехова, Мережковского и Розанова – фон был не самый выгодный; а все-таки канун XX века и первые его годы прошли под знаком Горького. Прежде всего он пишет увлекательно, берет быка за рога, – на фоне некоторой сюжетной дряблости, бессобытийности русской прозы это прямо революция. Здесь прежде если и происходили события, то вялые: уволили, развелся, потерял невинность – быт, да и только. Даже Базаров у Тургенева, на что могучая фигура, ничего не делает: один раз неудачно стреляет на дуэли да еще умирает. У Горького все время что-то происходит: убийства, избиения, аресты, страсти роковые, снохачество, драка отца с сыном, разорение, самоубийство, пожар, подлог… Все густо, а главное – ярко. Яркость, пожалуй, ключевое слово в разговоре о его ранней прозе: все на грани олеографии, а то и лубка. Сюжеты свои он строит грубо, не особенно заботясь о хорошем вкусе, но всегда поворачивая их так, что из самой кондовой болванки вдруг выходит искусство, пусть и не очень высокого разбора. Никакой тебе акварельной тонкости – но действует безотказно. Вот, допустим, рассказ «Как поймали Семагу», не лучший у него и не самый известный. Вор сидит в трактире, прибегает мальчик, предупреждает насчет облавы, – вор выходит во вьюжную ночь и шатается по снежным переулкам, прячется по дворам, по сараям и почти уже избегает ареста, но тут слышит слабый писк. Это младенец, подкидыш. Как быть? Семага поднимает ребенка, пытается отогреть, бросает, раскаивается, снова поднимает, плачет от жалости и досады – и несет в участок, что ж делать-то. Там Семагу и арестовывают. Этот сильно написанный рассказ был бы совсем ходулен, кабы не одна деталь: ребенок-то умирает, прямо в участке. То есть подвиг Семаги оказывается бессмысленным. И этот ход – уже метка большого писателя. Дело не в том, что он отказывается утешать, отвергает умилительный конец, – на самом деле здесь присутствует утешение, только более высокого порядка. Бессмысленный подвиг – вдвойне подвиг, и Семага из сентиментального жулика становится фигурой трагической, монументальной, если угодно – ницшеанской. О связи Горького с учением и стилистикой Ницше писали много, она достаточно очевидна, даже и усы горьковские часто сравнивали с фридриховскими – налицо прямое эпигонство. Но одной славой Ницше в России популярность Горького не объяснишь, да и не был здесь Ницше так уж славен – проповедь силы, здоровья и антихристианства интеллигенцию всегда настораживала. Более того: активно читать и переводить Ницше начали здесь в девяностые годы позапрошлого века, когда мировоззрение Горького уже сформировалось; недовольство человеческой природой и тоску по сверхлюдям не один Ницше испытывал, в России к тому было еще и побольше оснований, чем в Европе. Первый полный Ницше вышел в России в 1900 году, когда Горький уже гремел; «Заратустру» он, конечно, знал в пересказе уже упомянутого Николая Васильева, но первый перевод этой книги, да и то усеченный, вышел в России в 1897 году. Так что без всякого детального знакомства с Ницше Горький принес в литературу главное, что способно обеспечить успех: он пообещал будущее. К исходу девятнадцатого столетия русский человек смертельно устал сам от себя, надоел себе неразрешимыми проблемами, нежеланием жить так, как живет, и неумением жить иначе. Горький предложил утопический проект – пообещал нового человека. И можно было сколько угодно издеваться над тем, что обнаружил он своего ницшеанца в ночлежке, в одесском порту, в трактире – не все ли равно, кто свидетельствует о будущем? Важно, что оно есть. Есть человек, отвергнувший все традиционные варианты судьбы: подневольный труд, крестьянское нудное выживание, городские беспрерывные унижения, даже и аристократическое праздное вырождение.....
:)) Сейчас только разглядела на обложке: книжечка-то - лауреат премии "Национальный бестселлер" "Большая книга", издательство АСТ. Актуально, в свете последних событий. :)
Книга легко читается и здОрово, что есть фотографии!
Пока только мне не совсем ясно, как Горький, сначала не принявший революцию и большевистскую Россию, превратился в восторженного воспевателя Страны Советов и законченного сталиниста. Мне показалось, что причины этой перемены не совсем внятно изложены.
"Пока только мне не совсем ясно, как Горький, сначала не принявший революцию" Как это автор "Песни о Буревестнике" не принял революцию? Еще как принял! Он просто после революции прозрел (как и прочие российские интеллигенты), увидев, ЧТО они воспевали и ЧТО России предрекали.
= Ты препоручила Быкову свои мыслительные процессы?)=
А что мне остается делать? Я же не была знакома с Горьким лично, он мне про свои взгляды не рассказывал. :)
Но, Быкову я не совсем поверила. Поэтому попросила у тебя выложить еще книгу Басинского о Горьком. И надо еще горьковские "Несвовременные мысли" почитать, чтобы понять, что он не принял в революции.
что он не принял в революции. Это было не неприятие. Это было непонимание. Как лучшая идея о всеобщем равенстве и благе превратилась в ад на земле.. В 2010 году, имея возможность оглядываться на все что было в 20 веке, ответ на этот вопрос сумеет дать любой мало-мальски разумный человек. В 1918 году на этот вопрос не мог ответить никто.
Рэдрик: "и законченного сталиниста." Очень спорно.
Nativ: Для Дмитрия Быкова то, что Горький - законченный сталинист, однозначно, написано черным по белому и подчеркнуто.
Вот, пожалуй, наиболее точное объяснение отношения Горького к сталинизму дает Анри Труайя в книге "Максим Горький":
"Так, Горький признавал, что, дабы поддерживать в народе спокойствие и рвение к труду, нужно скрывать от него недостатки политической системы, которая управляет им. Обличитель всех ошибок прежнего режима, он хотел стереть из истории все ошибки нового. Ярый анархист былых времен надел розовые очки. Из любви к родной стране он предпочитал горькой правде подслащенную ложь. Сам он это превращение сознавал не вполне. Напротив, он был уверен, что ничуть не отрекся от идей своей молодости, поскольку как вчера, так и сегодня ставит счастье рабочего класса превыше своих личных пристрастий. В очередной раз цель в его глазах оправдывала средства. Он даже доходил до утверждения: «Если враг не сдается, – его уничтожают».
Вот! Бессознательный сталинист. Сам не осознавал этого. И мотивы у них со Сталиным были разные конечно.
Впервые напечатано в газете "Правда", 1930, номер 314, 15 ноября. В тот же день под заглавием "Если враг не сдаётся, - его истребляют" опубликовано в газете "Известия ЦИК СССР и ВЦИК". В годы ВОВ слова М.Горького "Если враг не сдаётся, - его уничтожают" напомнил народу И.В.Сталин в приказе 55 от 23 февраля 1942 г.: "Война есть война. Красная Армия берёт в плен немецких солдат и офицеров, если они сдаются в плен, и сохраняет им жизнь. Красная Армия уничтожает немецких солдат и офицеров, если они отказываются сложить оружие и с оружием в руках пытаются поработить нашу Родину. Вспомните слова великого русского писателя Максима Горького: "если враг не сдаётся, - его уничтожают" (И.Сталин, О Великой Отечественной войне Советского Союза, Госполитиздат, М. 1950, стр. 86-87). Под заглавием "Если враг не сдаётся, - его истребляют" статья включалась в первое и второе издания книги М.Горького "Публицистические статьи". -------------------------------------
Еще раз говорю - Горький никогда не писал этой фразы. Это заголовок газетной статьи, ее для хлесткости придумал редактор или цензор или куратор из "Правды".
Ну хорошо, оставим заголовок в покое. Возьмем цитату из самого текста статьи Горького: "Внутри страны против нас хитрейшие враги организуют пищевой голод, кулаки терроризируют крестьян-коллективистов убийствами, поджогами, различными подлостями, — против нас всё, что отжило свои сроки, отведённые ему историей, и это даёт нам право считать себя всё ещё в состоянии гражданской войны. Отсюда следует естественный вывод: если враг не сдаётся, — его истребляют." http://www.maximgorkiy.ru/mod-al-ebook-3882/
С ведома, конечно. "Надо, товарищ Горький, очень надо. Ваше имя - большой авторитет для советских людей и иностранных наших товарищей. И нам нужно чтобы это прозвучало именно от вашего имени." Он был почетный пленник в золотой клетке.
Да, ладно, не защищай ты его. (Махнула рукой). Читала я его очерк "Соловки". На Соловках Горькому все ИСКРЕННЕ понравилось, никто не принуждал. Он увидел там воплощение своей мечты - из преступников, несовершенных людей выковываются НОВЫЕ СОВЕРШЕННЫЕ ЛЮДИ.
Не судите, да несудимы будете.. Сталин обладал чисто кавказской способностью обоять и обходить нужных людей. Вспомни сколько западных интеллектуалов побывало тогда в ССР и какие они возвращались зачарованные.. Погляди на нынешние поездки к Кадырову. Ведь от него кто ни вернется - все кипятком в потолог ссут от восторга и восхищения. Горький очень хотел воплощения этой идеи - о новом строе, новых людях, новых принципах жизни. Это ведь главная идея была его творчества. Ему очень хотелось этого.
Да что ты (опять махнула рукой), я его совсем не сужу, не осуждаю. И думаю, что к самому Сталину у Горького было неоднозначное отношение. И дело совсем не в Сталине. Про Сталина Горький к своей чести так никаких дифирамбов и не написал. Хотя Сталину этого очень хотелось. И по внутреннему посылу Горький и Сталин совсем не одинаковы, даже антагонисты. Просто Горькому очень хотелось увидеть осуществленной свою мечту об идеальном обществе и идеальном человеке. И ради этого он был готов многое оправдать и во многое поверить.
Просто Горькому очень хотелось увидеть осуществленной свою мечту об идеальном обществе и идеальном человеке. И ради этого он был готов многое оправдать и во многое поверить. Да, имено это я и сказал.)
Когда то я читал в дневниках о Горьком до революции, когда он ходил в грубых сапогах и с палкой в обществе, объясняя это, по современному сказать пиаром. Согласно моде, он был принят в элитном обществе. Приводились его откровения, типа, как я сожалею, что не могу быть равным вам, и как мне не повезло с рождением. Может поэтому он ревностно служил новой власти, став частью новой элиты. Может это просто тщеславие? Ведь добиваются цели всякими путями, особенно когда есть талант.
