Вошло в обычай называть Пушкина великим национальным поэтом преимущественно перед всеми другими русскими поэтами. В наши дни это почти аксиома; но разрешите трактовать здесь аксиому, как теорему, еще подлежащую исследованию и критике. Некоторые объективные признаки общенационального значения Пушкина, бесспорно, имеются налицо. Едва ли не в каждом губернском городе Европейской России есть бульвар или общественный сад, украшенный бюстом курчавого человека с толстыми африканскими губами. Во всех российских гимназиях ученики, перевирая и не понимая, твердят наизусть "Памятник" и "Приветствую тебя, пустынный уголок". Нет такого учителя словесности, который, ради Пушкинского юбилея, не счел бы своим долгом прибавить новую банальность к существующему исполинскому запасу. – Помилуйте, заметят мне: – стоит ли упоминать подобные мелочи, рассуждая о соотношении двух таких величин, как русская культура и поэзия Пушкина? Действительно, шедевры провинциальных скульпторов и диатрибы школьных ораторов не многого стоят. Беда только, что, распростившись с памятниками и со школами, мы немедленно вступаем в спорную область, где нельзя сделать ни одного шага, не рискуя жестоко погрешить против исторической и эстетической правды. Будем поэтому осмотрительны, не станем принимать на веру ни одного из числа установленных и общепринятых мнений на этот счет. Нам говорят: в течение без малого ста лет Пушкин был в России самым любимым поэтом. Его читали и продолжают читать иногда больше, иногда меньше, смотря по уклону умственных интересов данного поколения, но в общем он всегда имел более значительное число усердных читателей, нежели любой другой автор, писавший стихами по-русски. И при жизни, и после смерти у него почти не было достойных внимания литературных врагов. Если оставить в стороне Писарева, нападение которого, остроумное по форме, но довольно тупое по существу, было внушено соображениями превратно понимаемой публицистической тактики, Пушкина восхваляли почти все, кому только случалось говорить о нем. Он всегда обладал способностью эстетически очаровывать людей, приближавшихся к нему. Этого очарования не избежал, в конце концов, и сам Писарев. О творчестве Пушкина были написаны лучшие страницы русской литературной критики. Тургенев, Достоевский называли себя его учениками. Наконец, он основал школу: Майков, Алексей Толстой и даже Фет являются его продолжателями в поэзии. Со школы мы и начнем: секрет, в наше время уже достаточно разоблаченный, состоит в том, что Пушкинской школы никогда не существовало. Как у Шекспира, у него не нашлось продолжателей. Майков и Толстой, весьма посредственные стихотворцы, быстро устаревшие, пытались воспроизвести некоторые внешние особенности Пушкинского стиха, но это им совершенно не удалось в самой чувствительной и деликатной сфере поэтического творчества – в сфере ритма. Что касается Фета, то он, конечно, примыкает всецело к другой поэтической традиции: не к Пушкину, а к Тютчеву. Знаменитые критики и великие писатели, говорившие о Пушкине, высказали множество глубоких и плодотворных мыслей по поводу его поэзии. И разбирая "Евгения Онегина", Белинский объяснил русскому читателю, каким должен быть нормальный, здоровый брак, а Достоевский в известной речи превознес до небес главнейшую русскую добродетель – смирение. К несчастию, у Пушкина имелись свои собственные понятия о браке, выраженные, между прочим, и в "Онегине" и отнюдь не согласные со взглядами Белинского, а славянофильского смирения у него совсем не было. Отзываясь на Пушкинское празднество 1880 года, Константин Леонтьев писал: "Ново было в речи г. Ф. Достоевского приложение этого полухристианского, полуутилитарного стремления к многообразному, чувственному, воинственному, демонически пышному гению Пушкина" Вот глубоко верные строки. Но они стоят совсем одиноко в русской критической литературе XIX века, и их автор пользовался славой неисправимого любителя парадоксов. Белинский и Достоевский, столь несхожие и по мировоззрению, и по характеру, сошлись однако и друг с другом, и с подавляющим большинством своих современников в непонимании истинного смысла Пушкинской поэзии. Все любили Пушкина, плененные эстетической прелестью его творений, но эта – по слову Тютчева, первая любовь – была любовь слепая, почти инстинктивная. Оправдать ее не умели и не могли. Но подойдем к предмету с другой стороны: обратимся ко второму члену занимающей нас проблемы – к русской культуре, вернее к тому традиционному и в известных исторических пределах верному понятию о ней, которое можно почерпнуть из русской литературы от тридцатых годов до начала нового столетия. Русская духовная культура, а также и русская литература, ее выразившая, знаменуется следующими характерными чертами: во-первых – этическая, учительная, проповедническая тенденция, утверждение и оправдание морального добра в мире и обличение морального зла; во-вторых – тенденция социально – гуманитарная, сочувствие к слабым и угнетенным, искренний и последовательный демократизм; в третьих – частью инстинктивная, частью сознательная и открыто выражаемая антипатия к государству и к неизбежным атрибутам его – принуждению и юридической нормировке; в четвертых – черта, правда, не всеобщая, но все же чрезвычайно широко распространенная и для некоторых, наиболее интересных направлений русской мысли самая характерная – идейная вражда к Европейскому Западу, недоверие к его культуре, отвращение от его бытового уклада и его социально-политического строя; наконец, в пятых – поскольку речь идет о литературном стиле и об эстетике – пренебрежение внешней формой во имя значительности содержания, отсутствие риторического элемента, культ простоты и непритязательности. И вот, если не производить вопиющего насилия над Пушкиным, если не стремиться вычитать из его сочинений то, чего в них нет и никогда не было, то придется признать, что вся его литературная деятельность определяется свойствами диаметрально противоположными. Пушкин встает перед нами каким-то исключением, каким-то гениальным выродком в семье русских писателей. Не ищите у него морали. Его муза воистину по ту сторону добра и зла. В его поэзии нет никакой этической проповеди, никакого учительства, никакого нравственного пафоса. Моральное прекраснодушие ему смешно, а моральный ригоризм чужд и непонятен. Далее: это аристократ, верный всем предрассудкам своей касты. В юношеских стихах он довольно осторожно напал на крепостное право, – и "рабство, падшее по манию царя" вошло в хрестоматии. Но куда прикажете поместить статью, написанную в пору совершенной зрелости и содержащую весьма искусную апологию того же крепостного права? Нет решительно никаких оснований предполагать, что Пушкин готов был в данном случае покривить душой и писал не то, что думал. Мало сказать, что Пушкин никогда, даже в отдаленной степени, не был врагом государства. Нет, он проявил себя настоящим фанатиком государственной идеи, совсем в стиле Карамзина. Даже незрелый, не установившийся либерализм его молодости окрашен в русские государственные цвета. А когда, после 1825 года, в политических воззрениях поэта совершился перелом, государственно-консервативные симпатии стали обозначаться все сильнее. Те, кто в наши дни стремится изобразить Пушкина тридцатых годов в виде тайного вольнодумца, не за совесть, а за страх примирившегося с существующим порядком вещей, оказывают плохую услугу его памяти. Правда, и в переписке, и в дневниках этого периода не трудно найти резкие отзывы о событиях и деятелях Николаевского царствования. Пушкин не умел и не хотел быть односторонним и добровольно слепым в политике (опять, как будто, не русская черта). Но восставая против злоупотреблений, он не позволял себе обращаться к их основе. Быть может, мы и не имеем права сказать, что неограниченное самодержавие казалось ему высшим идеалом государственного устройства. Говоря о политических и общественных взглядах Пушкина, вообще лучше избегать слова идеал. Но вполне очевидно, что сейчас же после декабрьского бунта он пришел к убеждению не только в неизбежности, но и в величайшей пользе для России Николаевского абсолютизма. И мысли этой остался верен до самой кончины. Будучи крайним государственником и воинствующим патриотом, Пушкин тем не менее ни при каких обстоятельствах не выражал принципиальной, идейной вражды к Западной Европе. Если бы он дожил до славянофильской пропаганды, то, вероятно, не мало злых эпиграмм вырвалось бы у него по адресу Хомякова и его товарищей. Ему не пришлось ни разу, несмотря на пламенное желание, побывать за границей. Все же умственно он чувствовал себя в Европе, как дома. В области литературы исконные европейские сюжеты (например, сюжет Дон-Жуана) были ему вполне по плечу. Любое из его произведений можно перевести на иностранный язык, и оно будет одинаково доступно и англичанину, и французу, и испанцу. Но отчего, в таком случае, Пушкин сравнительно мало известен европейскому читателю, гораздо меньше, чем Толстой, Достоевский, Тургенев? Только потому, что успешно перевести Пушкина на чужой язык возможно, лишь сделавшись вторым Пушкиным. Не говорю уже, что адекватный перевод стихов вообще невозможен. Но применительно к Пушкину невозможность усугубляется. Форма слишком много значит в его произведениях: она – эта форма – неотделимая от содержания и доведенная до высокой степени совершенства, являет собою не оболочку, а подлинное существо Пушкинской поэзии. Пушкин искренно изумился бы, если бы ему стали внушать, что, взяв перо в руки, надо думать о том, что писать, а не о том, как писать. Оба эти вопроса всегда предстояли ему слитые воедино. Значит, здесь мы снова видим резкий разрыв с привычными, прочно установленными обыкновениями русской литературы. Итак, по-видимому, мы приближаемся к выводу, который должен возмутить и оттолкнуть нас: Пушкин не был выразителем русской культуры. Он как бы воспроизводит заново, в иных условиях, историю своего предка, Абрама Петровича Ганнибала, африканца по крови, француза по образованию и вкусам. Арап среди гипербореев, Пушкин не имел продолжателей, не оказал никакого воздействия на дальнейшие судьбы русской литературы, которая немедленно после его смерти пошла своим собственным, отнюдь не Пушкинским путем. Позднейшим поколениям он не завещал ничего, кроме ряда эстетических эмоций. --------------------------------------------------------------------
"Скачайте всю книгу в нужном формате и читайте дальше"
Так заинтересовало предисловие, совершенно на мой взгляд не соответствующее названию книги, что скачала и буду читать)) Но и до этого не согласна с характеристиками русской литературы. "Пренебрежение внешней формой во имя значительности содержания, отсутствие риторического элемента, культ простоты и непритязательности."?
"Так заинтересовало предисловие, совершенно на мой взгляд не соответствующее названию книги, что скачала и буду читать." Так это ж только предисловие. ) Дальше все... соответствует.)))
Рискую быть закиданной огрызками,но признаюсь Пушкина не люблю)))не могу объяснить почему до сих пор,даже став взрослой.но не принимая сердцем,умом знаю и без критиков всяких что Пушкин это явление в русской культуре,как бы мы к нему не относились,и воспринимать его надо целиком в т.ч. с "веселыми"стихами (Гаврилиада мне кстати оч.нравится). Один мой знакомый считает,что Пушкина (возвращаясь в названию книги) высылали из столицы, чтоб девок не портил,а не за вольнодумство (что-то есть в этой мысли))))
Итак, по-видимому, мы приближаемся к выводу, который должен возмутить и оттолкнуть нас: Пушкин не был выразителем русской культуры. Петр Губер от имени нас с вами делает такой вывод - знакомая риторическая фигура! Но это не так! Разочарую Губера - Пушкин как раз был выразителем русской культуры, во всех ее высоких, качественных и низких, уродливых проявлениях. От того, что кому-то приелось выражение (как и мне, впрочем!) "Пушкин - это наше всё", он и его место в русской литературе не изменилось. А времена всегда выдают новых искателей сенсаций. Увы.. успешно перевести Пушкина на чужой язык возможно, лишь сделавшись вторым Пушкиным. Вот правильно же начинал! А дальше Остапа понесло!
"Разочарую Губера - Пушкин как раз был выразителем русской культуры, во всех ее высоких, качественных и низких, уродливых проявлениях. " Разве этим заявлением вы не делаете точно тоже самое. в чем упрекаете Губера - декларируете от имени всех?.. ))
А ведь проза АСа Пушкина так примитивна! Такие банальные построения фраз, слова какие-то все простые. Как-то я слышал от одного типа ученого, что хитрость здесь в том, что мы давно говорим на языке Пушкина, но все же. Знаете… хорошо! Особенно — «Метель», «Станционный смотритель». Только на этих вещах хорошо понимаешь, что гениальное — это то, про которое всякий может сказать: «Да я сам этой мурни мог бы написать сколько хошь!» Г. Михеев
Такие банальные построения фраз, слова какие-то все простые. Как-то я слышал от одного типа ученого, что хитрость здесь в том, что мы давно говорим на языке Пушкина, но все же.
Здесь даже не одна, а как минимум две хитрости. Вторая хитрость состоит в том, что во времена Пушкина так писать не мог НИКТО. Вообще. Не умели и не знали, что вот ТАК можно писать прозу. Для сравнения любой может взять прозу популярных прозаиков пушкинских современников. Например Бестужева-Марлинского. ))) Вот тогда сразу становится видно, что Пушкин все-таки гений.)
"Бестужев-Марлинский писал подчеркнуто возвышенно, с выкрутасами, специальным литературным высоким слогом, да?" Нет. Он писал обычным для тех времен литературным стилем. таким, каким считалось надо писать прозу. Причем сразу скажу - он был совсем неплохим человеком. писал о Кавказе, был в свое время суперпопулярным. Но вот я именно про то и говорю, что то как писал Марлинский - это было НОРМОЙ. Никому в голову не приходило писать на русском языке прозу так как Пушкин написал свои Повести Белкина. Сейчас это сложно почувствовать. Но по сути - это настоящая революция. Поэтому Пушкин - гений. Однозначно, без всяких "но".
Нет, не считаю. Губер говорит во множественном числе (хотя я уже сказала. что это риторическая фигура такая), а я в единственном. Чем же я уподобляюсь Губеру, Редрик? И чем не уподобляется тогда любой другой высказавшийся? Я вас поняла - и больше в ВАШЕМ форуме не выскажусь.
Я вас поняла - и больше в ВАШЕМ форуме не выскажусь. "Если вы не отзоветесь, мы напишем в Спортлото!" :))) Я вот тут недоПЕТРИл одну вещь - неужели в Петербурге психиатрия находится в таком запущенном состоянии.. Или тут не справилась бы даже вся мировая медицина? Это риторический вопрос.
Пушкин и русская культура
