...Дежурящий на КПП солдат не нравится танкисту Первушину категорически. Точнее, солдат, может быть, и ничего, но выглядит… Под глазом ссадина, по виду довольно свежая, смотрит затравленно, одежда явно и давно жаждет стирки и глажки, в разговоре запинается, сапоги… Лучше не смотреть. Похоже, у него еще что-то со щекой. Может, выбит зуб? Обращается, кстати, на «мове», с коей явно не дружит. — Ты б уж лучше на русском, — чешет подбородок Первушин. — А что, можно, пан старший лейтенант? — страшно удивленно и очень тихо произносит рядовой и впервые поднимает взгляд на Первушина. — То, что не запрещено, то — разрешено, — сообщает Первушин неизвестно где слышанную когда-то фразу, губа у горе-солдатика и вправду припухшая. — Весело у вас тут, да, боец… Как фамилия-то, не расслышал я как-то. — Рядовый Еремин, пан старший лейтенант. — Ты откуда будешь, боец Еремин? Так это… Из… з Луганську. — С Луганска? А… Но с русским у тебя тяжело, да? В это время из-за ближнего деревянного сарая, крашенного последний раз примерно в год разоблачения культа личности, вываливает какой-то детина в форме. Басит он достаточно громко: — Эй, Еря! Що там таке?! Ти альбом доколюровав? Антон Первушин поворачивается на голос и смотрит прищурившись. — Сюда подрулите, младший сержант. — Що таке? — спрашивает тот довольно громко, но с приличной дистанции. — Младший сержант! Ко мне! — рявкает Первушин. Детина мнется. Он в тридцати шагах, и в голове происходят некоторые процессы. — Мне повторить или подойти? — интересуется старший лейтенант. Что там такое? Ты альбом докрасил? Детина все же решает, что подойти к этому оборзевшему чужаку в черной робе все равно надо. Может, он даже и офицер, но напялил на себя какую-то хрень. Заодно и выяснится, чего он тут делает на КПП. Движется сержант вперевалочку. Вблизи оказывается, что у чужого и вправду офицерские погоны: звездочки блеклые, зеленые, на танковой спецовке сразу и не разглядишь. — Младший сержант Коломіець прибув! — сообщает детина. Смотрит нагло, мол: «Чего ты приперся?» — Старший лейтенант Первушин! — сообщает Первушин, тоже переходя на мову, но тут же выруливая обратно на русский. — Чого расхрыстанный, сержант? Пуговички-то застегните на вороте. — Що таке? — кривится младший сержант Коломиец. — Я, що, днювальний ? — Поубавил бы ты тон, а, младшой, — подмигивает ему Первушин. — Да ні, пан лейтенант, я не зрозумів, що я, молодий чи… — он насмехается над этим пришлым оборзевшим офицериком каких-то чужих, вроде бы танковых, судя по петлицам, войск Все еще стоящий рядом рядовой по КПП Еремин бледен, как полотно. В самом деле, старший лейтенант Первушин росточком не слишком вышел, как и положено танкисту, Коломиец же, где-то метр восемьдесят два и достаточно упитан. Короче… Антон Первушин переходит из статики в подвижность где-то со скоростью звуковой волны. Пространство схлопывается, и отстоящий от него примерно метрах в трех Коломиец оказывается в сантиметре, но дистанция тут же исчезает совсем. Происходит еще что-то быстрое. От удивления у рядового Еремина приоткрывается рот. Вообще-то раньше, в годы тоталитаризма и отсутствия демократии, когда спортивные секции были доступны всем юношам забесплатно, такое называлось «бросок через бедро». Ноги младшего сержанта взлетают куда-то выше головы, и вот уже сам он со всей дури грохается на… Благо не бетонную плиту, а вытоптанную землицу. Падение на спину плашмя штука страшно неприятная: весь воздух из легких выталкивается с уханьем. Возможно, он маскирует перелом ребер. Однако это еще не весь цирк. Теперь откуда-то сверху — по ударному давлению подозревается, что приблизительно с крыши того самого сарая — на грудную клетку Коломийца сваливается неожиданно страшно тяжелый, да еще и ужасно твердый, старший лейтенант Первушин. Его прищуренные глаза фокусируются совсем в щелки. Младший сержант Коломиец закрывает собственные в ужасе, ибо ожидает… ударов так двадцать-тридцать по лицу с близкой дистанции. Восстановление дыхания — дело бесполезное. Именно поэтому он не может вымолвить ни единого слова, дабы просить пощады хоть как, пусть даже на «клятій москальскої мові». Но товарищ первый коммунист — Христос — милостив. Откуда-то доносится чей-то беспокойный голос: — Первушин, что там стряслось? — Да вот, — мигом, как ни в чем не бывало вскакивает Первушин, расправляя черную робу, — солдатик свалился, пан подполковник Жарища ж, солнышко припекло, и вот. Думаю, дышит не дышит? — И как? — Подполковник Корташов тоже пересекает КПП и оказывается на территории объекта. Все еще приоткрывший рот рядовой Еремин опомнился и спешно отдает честь. — Вольно, казак, — кивает ему Владимир Иванович. В это время здоровяк Коломиец уже несколько) отдышался, он поднимается. Видит знакомые, идентичные со своими, авиационные петлицы и две! крупные звезды на погоне. — Что болит, казачек? — голос у Корташова отеческий донельзя. Коломиец счастлив до слез. Вони… ото, пане полковнику… — младший сержант интуитивно отодвигается подальше от Первушина. — Вони б'ють . — Кто ж воны? — интересуется Корташев, как добрая старенькая медсестра, ассистирующая детскому доктору на амбулаторном приеме. — Вони, — косится на Первушина Коломиец и несмело тычет пальцем. — Б'ють, дуже б'ють. — Бьють? — переспрашивает Владимир Иванович. — Ну-кс, піди сюди. Он манит большого Коломийца несколько в сторону. Младший сержант донельзя рад отодвинуться подальше от маленького тарантула Первушина. — Б'ють ні за що, — сообщает он подполковнику. — Нічого не зробив, а б'ють. — Бьють? — голосом добрейшей нянечки снова переспрашивает командир «первого» дивизиона, и вдруг несколько меняет ноту. — А чого ж ты расхрыстанан до пупа, а, воин? Младший сержант ПВО теряется. — Вони ж б'ють, — повторяет он несмело. — Чего расхрыстан до пупа?! — цедит Корташов совсем другим тоном. Тут на его лицо словно рывком накладывается какая-то новая, зверская маска. Он делает быстрый удар правой без замаха и вскидывания, зато ловит сержанта на вдохе. Тот скрючивается: внезапный втык в солнечное сплетение это серьезное дело. Так можно и вообще укокошить. Однако Корташов прожил жизнь, он опытен. — Эй, казак! — подзывает он дневального по КПП. — Этот воин кто по должности? — Так это… Він молодший сержант. — Я не про звание, казак, — терпеливо поясняет подполковник — Должность какая? И не парься ты на мове. Ни хрена ж не выходит, сам видишь. Должность его. Сам подопытный, о котором говорят, все еще сидит на земле в скрюченном положении. — Колома — он оператор, — соображает наконец несколько приторможенный Еремин. — Оператор? Это хуже, — констатирует Корташов. — Слышь, Антон Иванович, оператор! — сообщает он Первушину. — А какой станции? — Этой, как ее, блин… «Пэ-восемнадцать», пан подполковник, — вспоминает Еремин. Понятненько, — кивает Владимир Иванович Корташов. — А сам… Сам кто по должности? — Оператор приемных систем «Пэ-четырнадцать», — докладывает рядовой. — Но я еще не… это… — Мало служишь? Так, пан подполковник. И на своей станции еще ничего не знаешь? так, — признает рядовой Еремин, в свою очередь ожидая зуботычины. — Твоею бого в качель, — сообщает командир ракетного дивизиона. — Всего год в этой армии служат, с весны уж сколько месяцев, а солдат своего рабочего места «ні бачив ні звідкіля» . И ты б тоже заправился, рядовой, а то я добрый, добрый, но могу и ввалить под горячую руку. У нас-то «губы» нет — демократия, так что в замену, для профилактики. Покуда солдат Еремин спешно приводит себя: хоть в сколько-то надлежащий вид, Корташов наклоняется над сержантом. — Ну что, оператор, оклемался? Солнце, и вправду, собака, печет безбожно. Даже люди падают, надо же. У вас тут дедовщина в разгуле, да, сержант Колома? — Коломиец он! — подсказывает Первушин. Колома — это кличка, так понимаю. — Вставай-ка, оператор всех систем! — распоряжается Корташов. — А то сейчас еще добавлю. И с какого кренделя «дедуют», как думаешь, Антон Иванович? Ведь год всего-то служить, да и то минус отпуск. Где командир объекта, младший сержант? — Так він же, капітан Жмара, він же… Так він же виїхав звідсі. — Коломиец всхлипывает, то ли о любезном начальнике, то ли о своей бедолажной долей. — Кто за него? — Та, нікого немає, пане подполковнику. Нікого з офіцерів зовсі. Тільки прапорщик Пацюк, тільки він. — А ще офіцери? Невжеж одна людина? — Старший лейтенант Пагодин у відпусткци — поясняет Коломийцев; он все еще всхлипывает: сам то он всегда не прочь, но вот самого его давненько не лупцевали. Понял. Веди уж к прапору, — соглашается Корташов. ------------- "Скачайте книгу в нужном формате и читайте дальше"
