К парковочной площадке она подъехала раньше обычного. Густая, влажная июльская тьма заключила ее в свои объятия, едва она вышла из машины. Возможно, из-за жары и влажности ночь казалась особенно черной и тяжелой. Дышать было трудно, воздуха не хватало. Масако Катори взглянула на беззвездное ночное небо. В машине работал кондиционер, на воздухе же тело мигом стало липким. От проходящей неподалеку скоростной трассы Син — Оуме тянуло отработанным топливом, и к этой вони примешивался запах глубоко прожаренной пищи, запах фабрики, где работала Масако. «Хочу домой». Мысль пришла в голову сама собой, вместе с запахом. Масако не знала, в какой именно дом ей хотелось бы вернуться, но определенно не в тот, который она только что оставила. Почему не туда? И если не туда, то куда? Ответа не было, и Масако чувствовала себя потерянной. С полуночи до половины шестого она простоит у конвейерной ленты, упаковывая коробки с готовым ленчем. Платили, учитывая неполную рабочую смену, хорошо, однако и работа каторжная. Не раз и не два, особенно когда нездоровилось, мысль о ночной смене, о том, что ждет впереди, за воротами фабрики, останавливала, не давая сделать и шагу. Сейчас Масако сковало другое: внезапно нахлынуло ощущение бесцельности. Как всегда в подобных случаях, она закурила сигарету и только теперь вдруг осознала, что делает так, чтобы приглушить тяжелый, неумолимый запах. Фабрика по производству готовых обедов располагалась едва ли не в центре района Мусаси-Мураяма рядом с дорогой, вдоль которой протянулась серая стена огромного автомобильного завода. Других строений, не считая нескольких сбившихся в кучку автомастерских, здесь почти не было, и все оставшееся пространство занимали серые пустыри и поля. Небо над равнинным ландшафтом простиралось во все стороны. Путь от парковочной стоянки до цеха, где работала Масако, лежал мимо здания старой фабрики, ныне заброшенной, и занимал не более трех минут. Сама стоянка представляла собой голую, грубо размеченную площадку. Когда-то каждое место обозначалось полосками цветной пленки, но пыль давно уже сделала их практически невидимыми. Машины стояли вкривь и вкось, и если бы кто-то задумал спрятаться за ними или в подступающем к стоянке бурьяне, ему не пришлось бы уж очень стараться. В общем, место довольно зловещее, так что, запирая дверь, Масако тревожно оглянулась. Зашуршали колеса, по высокой траве скользнул желтый свет фар, и на площадку вкатился зеленый «фольксваген-гольф» с откидным верхом. Полноватая женщина за рулем, Кунико Дзэноути, кивнула Масако. — Извини, что опоздала, — сказала она, ставя машину рядом с потертой красной «короллой» подруги. Во всех движениях Кунико, в том, как она дернула рычаг ручного тормоза, как хлопнула дверцей, сквозила нарочитая небрежность. Громкое, показное, кричащее — таков ее стиль. Масако бросила сигарету на землю и для верности придавила ногой. — Симпатичная машинка, — сказала она. Новое приобретение Кунико с некоторых пор стало на фабрике одной из популярных тем. — Ты и правда так думаешь? — спросила Кунико, облизываясь от удовольствия. — Признаюсь, я из-за нее по уши в долгах. Масако усмехнулась. Машина явно была не единственным источником долгов ее подруги, тратившей немалые деньги на одежду и различные побрякушки. — Идем, — сказала она. После Нового года по фабрике поползли слухи о каком-то странном человеке, шнырявшем у дороги от стоянки до цехов. Потом к слухам прибавились рассказы подвергшихся нападению и едва спасшихся женщин, которых неизвестный пытался утащить в темноту. В результате руководство компании выступило с предупреждением и призвало всех женщин ходить только группами. Кунико и Масако зашагали по пыльной, плохо освещенной дороге. Справа тянулась ломаная линия многоквартирных жилых домов и сельского вида домиков с большими садами — пейзаж, может быть, и не особенно радующий глаз, но все же какой-никакой признак жизни. Слева, за заросшей травой канавой, виднелись ныне пустующие корпуса старой фабрики и здание, в котором когда-то помещался кегельбан. По словам переживших нападение женщин, злоумышленник пытался утащить их туда, а потому Масако посматривала прежде всего в эту сторону. Справа донеслись голоса громко спорящих мужчины и женщины. Судя по тому, что ругались по-португальски, они тоже работали на фабрике. Помимо домохозяек, занятых неполный рабочий день, руководство компании в последнее время широко пользовалось трудом бразильцев, как урожденных, так и имеющих японские корни, среди которых было много семейных пар. — Все говорят, что этот извращенец наверняка бразилец, — вглядываясь в темноту, заметила Кунико. Масако не ответила. Какая разница, кто он такой, подумала она, если работа на фабрике способна вогнать в депрессию любого и лекарства от такой депрессии еще не изобрели. Женщинам ничего не остается, как только заботиться о себе самим. — Говорят, он большой и сильный. Хватает и тащит, не говоря ни слова. В голосе подруги Масако уловила оттенок зависти. Иногда ей казалось, будто Кунико живет словно в стороне от мира, за плотным облаком вроде того, что закрывает ночью звезды. Позади скрипнули тормоза велосипеда. Обе нервно оглянулись. — А, это вы, — сказала велосипедистка, женщина лет пятидесяти с небольшим. Ее звали Йоси Адзума, она давно лишилась мужа, и у нее были самые проворные во всем цехе пальцы. Женщины, относившиеся к ней с некоторой завистью и уважением, называли Йоси Шкипером. — Привет, Шкипер. Масако облегченно вздохнула. Кунико лишь замедлила шаг. — И ты туда же. Перестань так меня называть. — Йоси покачала головой, но было заметно, что прозвище ей приятно. Сойдя с велосипеда, она зашагала вместе с ними. Невысокого роста, плотная, кряжистая, Йоси словно была создана для физического труда. А вот лицо ее поражало тонкими чертами и непривычной бледностью и выступало из темноты, будто диск плывущей за облаками луны. Возможно, именно из-за этого контраста лица и тела Йоси часто выглядела несчастной и печальной. — Вы, наверное, ходите вдвоем, потому что все вокруг только и говорят о чертовом извращенце. — Точно, — кивнула Масако. — Кунико еще молодая, так что вполне может попасть в беду. Кунико хихикнула — ей было двадцать девять. Йоси обогнула поблескивающую в тусклом свете лужу и взглянула на Масако. — Ты и сама еще хоть куда. Сколько тебе, сорок три? — Перестань, не говори глупости. — Масако отвернулась, чтобы не рассмеяться. Странно, но невинный комплимент Йоси смутил ее, а такое случалось с Масако все реже. — Так ты что, уже ничего не хочешь, а? Неужто все высохло? Йоси поддразнивала, но слова били в цель. Масако давно чувствовала, что внутри у нее все иссохло и застыло, а сама она превратилась в ползающую по земле рептилию. — Ты сегодня немного припоздала? — решила она сменить тему. — Да, пришлось повозиться с бабушкой. Йоси нахмурилась и замолчала. Она жила с прикованной к постели и требующей постоянного ухода свекровью. Масако отвернулась, решив не задавать больше вопросов. Заброшенные корпуса слева остались позади, и женщины вышли к погрузочной площадке, возле которой уже стояли белые грузовики, развозившие готовую продукцию по городским складам. За грузовиками высилось здание цеха, похожее в тусклом, неживом флуоресцентном свете на неспящий город. Они подождали, пока Йоси поставит велосипед на стоянку, и поднялись по зеленым, покрытым искусственным газоном ступенькам к боковому входу. Входящие через эту дверь попадали на второй этаж. Справа помещался офис, дальше по коридору — зона отдыха и раздевалки. Сам цех был на первом этаже, так что, переодевшись, спускались вниз. Обувь полагалось оставлять на красном синтетическом коврике у входа в цех. Под жидким светом флуоресцентных ламп яркий цвет дорожки тускнел, размывался, отчего и весь коридор казался безрадостным и даже угрюмым. Под стать декору и лица женщин как будто помрачнели и осунулись; Масако, поглядывая на подруг, подумала, что, наверное, и сама выглядит такой же усталой и несчастной. Перед закутками, в которых работницы оставляли обувь, уже стояла, как обычно поджав губы, санитарный инспектор Комада, протиравшая спину каждой проходящей мимо женщины клейкой губкой — пыль и грязь не должны попасть в цех. Они вошли в большую, застеленную татами комнату, служившую зоной отдыха. Те, кто уже переоделся, негромко разговаривали, разбившись на небольшие группки. Одни пили чай, другие жевали бутерброды, а некоторые — таких было меньше всего — даже прилегли в уголке, рассчитывая перехватить пару минут сна. Из ста человек, занятых в ночной смене, около трети составляли бразильцы. Третьей по численности группой были студенты, число которых заметно увеличилось с наступлением летних каникул. Но главной рабочей силой ночной смены оставались домохозяйки, женщины в возрасте сорока-пятидесяти лет. По пути к раздевалке три подруги здоровались со знакомыми, кивали тем, кого знали только в лицо, а войдя в комнату, увидели в углу Яои Ямамото. Заметив их, она подняла голову, но не улыбнулась и даже не попыталась подняться с татами. — Доброе утро, — сказала Масако, и губы Яои едва заметно дрогнули. — У тебя усталый вид. Яои безразлично кивнула, уныло посмотрела на подошедших, однако так ничего и не ответила. Из них четверых она была самой симпатичной; можно даже сказать, что она была самой симпатичной во всей ночной смене. Почти безукоризненное лицо, широкий лоб, выразительные глаза, слегка вздернутый нос и полные губы. К тому же при небольшом росте Яои обладала идеальной фигурой. На фабрике к ней относились по-разному: одни с нескрываемой завистью и злобой, другие — по-доброму. Масако с самого начала взяла на себя роль защитницы Яои, возможно потому, что они были так не похожи. Первая всячески старалась строить жизнь в соответствии со здравым смыслом, вторая же как будто брела по миру без всякой цели, обремененная к тому же тяжелым эмоциональным багажом. Сама того не сознавая, она цеплялась за всякого рода гадость, которую старательно обходили стороной другие, исполняя роль красотки, захваченной игрой изменчивых чувств. — Что случилось? — спросила Йоси, опуская на плечо подруги тяжелую руку с загрубевшими красными пальцами. — Ты плохо выглядишь. Яои вздрогнула, а Йоси повернулась к Масако, которая, кивнув — идите, мол, без меня, — опустилась на татами рядом со своей «подопечной». — Заболела? — Нет, все в порядке. — Опять поругалась с мужем? — Если бы. Он уже и ругаться со мной не желает, — хмуро сказала Яои, глядя куда-то за спину подруги. Вспомнив, что до начала смены осталось несколько минут, Масако начала собирать волосы в пучок. — Так что случилось? — Потом расскажу. — А почему не сейчас? — не отставала Масако, поглядывая на настенные часы. — Нет, не сейчас. Это длинная история. На мгновение лицо Яои исказила гримаса гнева, тут же сменившаяся усталым безразличием. Отказавшись от дальнейших попыток разговорить приятельницу, Масако поднялась. — Ладно. Нужно было еще успеть переодеться, и она поспешила в раздевалку, отделенную тонкой занавеской. Замасленные белые куртки рабочих дневной смены висели вдоль одной стены на грубых пластмассовых вешалках, как при распродаже в универмаге, тогда как другую стену занимала яркая, хотя и не отличавшаяся разнообразием фасонов одежда тех, кто только готовился встать к конвейеру. — Увидимся внизу, — бросила Йоси, вслед за Кунико выходя из раздевалки. Согласно установленным на фабрике правилам, работникам следовало отметить время прихода между без четверти двенадцать и полуночью, а затем ждать внизу у входа в цех. Масако сняла с крючка свою вешалку, на которой висели штаны с эластичным поясом и белая куртка с замком-«молнией». Быстро накинула на плечи куртку и, повернувшись спиной к группе стоящих неподалеку мужчин, стащила джинсы и влезла в рабочие брюки. Раздевалка была общая для всех, мужчин и женщин; Масако, проработав на фабрике почти два года, привыкнуть к такому положению вещей не могла. Спрятав стянутые в пучок волосы под черной сеточкой, она надела еще и обязательную бумажную шапочку, больше похожую на шапочку для купания, чем на настоящую шляпку. Сверху работницы походили на жуков, из-за чего на фабрике их называли цикадами. Прихватив чистый белый фартук, Масако вышла из раздевалки и обнаружила, что Яои сидит на прежнем месте у стены, как будто ей и делать больше нечего. — Эй, поднимайся! Пора, — проговорила Масако и, заметив, как медленно, неохотно встает подруга, покачала головой. Комната отдыха уже почти опустела, задержалась лишь небольшая группа мужчин-бразильцев. Они сидели у стены, неспешно покуривая, вытянув перед собой короткие толстые ноги. — Доброе утро, — сказал один из них, приветственно поднимая руку с сигаретой. Масако кивнула и сдержанно улыбнулась. Судя по нашивке на груди, мужчину звали Кацуо Миямори, но на японца он совершенно не походил: темная кожа, впалое лицо, выступающий лоб. В цехе мужчины занимались чаще всего физической работой, требующей больших усилий, например закладывали рис в автоподатчик. — Доброе утро, — повторил он, обращаясь теперь уже к Яои, которая не обратила на него внимания. Мужчина, похоже, огорчился. Впрочем, в этом холодном негостеприимном месте людям часто было не до любезностей. Заглянув ненадолго в туалет, женщины надели маски и повязали фартуки, потом поскребли щетками и продезинфицировали руки, отметили карточки учета, надели белые рабочие тапки и еще раз прошли мимо санитарного инспектора, на сей раз стоявшей у ведущей вниз лестницы. Операция повторилась: Комада провела по спинам валиком с клейкой пленкой и внимательно осмотрела ногти и руки.
Ночная смена
