Работая главным консультантом Детского отдела Государственного издательства в Ленинграде, С. Я. Маршак привлек к сотрудничеству в отделе Д. И. Хармса и А. И. Введенского. (Отметим, что Хармс называл Маршака, наряду с Хлебниковым и Введенским, своим учителем.) На допросах 15 декабря 1931 года и 17 января 1932 года по так называемому «делу Детского сектора Госиздата» А. И. Введенский сообщил следующее: «В Детский отдел Ленотгиза наша группа пришла в 1928 году. Идейное и художественное руководство в отделе принадлежало С. Я. Маршаку. Наше творчество в целом было одобрено Маршаком, и он предложил нам работать в Детском отделе. Внимание и поддержка Маршака, оказываемые им нашей группе, распространялись настолько далеко, что наша группа пользовалась особыми привилегиями в Детском отделе Ленотгиза: нас принимали вне очереди, Маршак работал с нами у себя на дому. Все или почти все наши детские книги проходили глубокую редактуру Маршака, а на некоторых из них Маршак с полным правом мог бы поставить свое соавторство». Самуил Яковлевич оказал влияние и на Аркадия Гайдара. «С Гайдаром было так, — вспоминал Маршак. — Я ему сказал, встретившись в Москве: — Вы человек талантливый, пишете хорошо, но не всегда убеждаете… Логика действий должна быть безупречной, даже если действия эксцентрические. — Ладно, — сказал он, — я приеду в Ленинград. Приехал, мы засели в гостинице. Работали над „Голубой чашкой". Мы все переписали вместе, и во время работы он восхищался каждым найденным вместе словом. И вдруг позвонил мне: — Я все порвал. Это не мой почерк. Я все сделал заново. И принес. Я был очень доволен. У него появилась забота об убедительных деталях. Сравните „Голубую чашку" с этим отвратительным „Мальчишем"… Там — все недостоверно». Маршак любил Гайдара, а о том, как Гайдар относился к нему, можно судить по дарственным надписям на его книгах: «Тов. Маршаку. Первому, с которым пришлось работать над детской и юношеской книгой. Арк. Гайдар. 1930»; «Самуилу Яковлевичу Маршаку — старому и строгому другу. Арк. Гайдар. 1939. 7.VII, Москва». Тем, что в советской детской литературе появилась книга Г. Белых и Л. Пантелеева «Республика Шкид», читатели обязаны в первую очередь Маршаку. «Пробить» издание этой книги, не принятой не только советскими чиновниками, но и автором «Педагогической поэмы» А. С. Макаренко, было не так-то просто. Леонид Пантелеев понимал, чего это стоило. На своей книге он сделал такую дарственную надпись: «Дорогому Самуилу Яковлевичу, другу и учителю, на память о тех далеких днях, когда на твой редакционный стол легла эта книга, испеченная легко, весело, с пылу с жару, как пекут пирожки на рынке. Теперь она подается в слегка разогретом виде. С любовью. Твой всегда Л. Пантелеев. 20. XI. 60 г.». Немало трагических событий постигло Детский отдел ГИЗа в начале 1930-х годов. В 1931 году арестовали Хармса, Введенского, Бахтерева, Туфанова, Андроникова. Арестовали, разумеется, под видом борьбы с контрреволюцией. В показаниях Введенского говорится: «Я входил совместно с писателями Хармсом, Бахтеревым, ранее Заболоцким и др. в антисоветскую литературную группу, которая сочиняла и распространяла объективно контрреволюционные стихи». В показаниях Туфанова были слова: «В нашу организацию, которая ставила себе задачей установление и распространение зауми как средства борьбы с Советской властью, входили Д. Хармс, А. Введенский, Заболоцкий, Вигилянский, Марков, Богаевский и др.». Права была Анна Андреевна Ахматова, сказав: «Кто не жил в эпоху террора, этого никогда не поймет». Именно с этой точки зрения надо оценивать поступок молодого Ираклия Андроникова, который 20 декабря 1931 года дал следующие показания: «Я знал о существовании группы Хармса — Введенского, в которую входили писатели Хармс, Введенский, Бахтерев, Разумовский, художники Глебова, Порэт, Гершов, а также Калашников и ему подобные. Существование образцов реакционного творчества (картины художников филоновской школы Порэт и Глебовой), любовь к старому строю, антисоветская сущность детских произведений Хармса, Введенского и личные беседы с ними, в которых они выявляли себя как убежденные противники существующего строя, свидетельствовали об антисоветских убеждениях названной группы литераторов». А месяц спустя Андроников дал такие показания: «В Детском секторе ГИЗа группа Введенского — Хармса опиралась на редакторов: Шварца, Заболоцкого, Олейникова и Липавского-Савельева, помогавших ей протаскивать свою антисоветскую продукцию… Идейная близость Шварца, Заболоцкого, Олейникова и Липавского с группой Хармса — Введенского выражалась в чтении друг другу своих новых стихов обычно в уединенной обстановке, в разговорах, носивших подчас интимный характер, в обмене впечатлениями и мнениями, заставлявшими меня думать об общности интересов и идейной близости этих лиц. В ГИЗ Хармс и Введенский приходили постоянно, проводя почти все время в обществе Шварца, Олейникова и Заболоцкого, к которым часто присоединялся Липавский, и оставались в нем по многу часов. Часто, желая поговорить о чем-либо серьезном, уходили все вместе в пивную под предлогом использования обеденного перерыва». И далее: «Редкие, но совместные посещения Шварцем, Хармсом и Введенским симфонических концертов и совместное посещение Шварцем и Хармсом выставки картин художника Нико Пиросманишвили и также открывшейся выставки картин художника Филонова, на которой я также встретил их, так же как и обмен мнениями по этому поводу в редакции в присутствии Введенского, Заболоцкого, Олейникова и Липавского, окончательно убедили меня в том, что эти люди связаны между собой идейной общностью, выражавшейся в их взглядах и настроениях». В биографическом очерке о Николае Олейникове, напечатанном в его книге «Стихотворения и поэмы», сын репрессированного поэта сообщает, что вскоре после ареста отца 11 ноября 1937 года«…в Белом зале Союза писателей потребовали от С. Я. Маршака, чтобы он отрекся от шайки врагов народа. Этого не произошло». Репрессивный аппарат 1930-х годов уничтожил многих авторов, писавших для детей, и сегодня вернулись не только их имена, но и произведения. Среди них имя Даниила Хармса. В книге Владимира Глоцера «Марина Дурново. Мой муж Даниил Хармс» есть такие строки: «Всю жизнь он не мог терпеть детей. Просто не выносил их. Для него они были — тьфу, дрянь какая-то. Его нелюбовь к детям доходила до ненависти. И эта ненависть получала выход в том, что он делал для детей… И вот такая необъяснимая штука — при всей ненависти к детям он, как считают многие, прекрасно писал для детей, это действительно парадокс…» Нередко задаюсь вопросом: мог ли человек, не любивший детей, написать такие для них стихи, да еще и посвятить их воспитанникам детского дома? -----------------------------------------------------------
"Скачайте
всю книгу в
нужном формате и читайте дальше"
Автор пишет: "В воспоминаниях Владимира Ходасевича о Есенине...".
Каждый первокласник знает, что Ходасевича звали Владислав Фелицианович. Сарнова зовут Бенедиктом, а Левик был Вильгельмом. Если не уверен, ставь один инициал, скажем, А. Пушкин. Тогда никто не придерется.
"Здесь же, в Ялте, гимназист Маршак сделал переводы из «Песни песней» и один из самых заметных своих переводов с иврита — «Последнее слово» (Дос лецте ворт) Хаима Нахмана Бялика."
Этот шлимазл, доктор филологии Матвей Моисеевич Гейзер, похоже, не знает, что тот еврейский язык, который похож на немецкий, это идиш, а не иврит.
"Маршак, не имея возможности приехать на постоянное жительство в Петербург — причин тому было немало, среди них и пресловутый «пятый пункт», — отвез туда Софью Михайловну, получившую еще во время учебы в институте вид на жительство. "
До революции говорили о праве жительства. Анкеты со стандартными пунктами, пятым из которых был "национальность", это советское изобретение.
"Каждый первокласник знает, что Ходасевича звали Владислав Фелицианович". Увы, даже не все десятиклассники знают, что у Владислава Ходасевича был брат, Владимир Фелицианович, и что он тоже был поэтом, но не очень успешным.) Потому что его постоянно путали с его именитым братом, вот как вы сейчас. И речь идет о воспоминаниях, написанных именно Владимиром, а не Владиславом.
До революции говорили о праве жительства. Анкеты со стандартными пунктами, пятым из которых был "национальность", это советское изобретение. А где в приведенной вами цитате говорится о национальности? Именно о виде на жительство, потому что так и назывался соответствующий документ. В десятке юридических энциклопедий написано: "Вид на жительство – в дореволюционной России свидетельство о рождении происхождении, поведении, которое выдавалось в предусмотренных законом случаях вместо паспорта."
Этот шлимазл, доктор филологии Матвей Моисеевич Гейзер, похоже, не знает, что тот еврейский язык, который похож на немецкий, это идиш, а не иврит. Тут согласен, у автора косяк. "Последнее слово" Бялика написано на идише.
Что правда -- то правда. Окончив сколько-то классов и курсов, я и поныне пребывал в пагубном неведении относительно Ходасевича-второго. Однако, прежде чем комментировать, я поискал и нашёл процитированное Гейзером в очерке "Есенин" из "Некрополя", каковой всё- таки принадлежит Владиславу Фелициановичу.
В приведенной мной цитате говорится: "...пресловутый "пятый пункт" ". Это анахронизм и советизм -- анахронический советизм, если можно так выразиться.
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация |
Вход ]
Работая главным консультантом Детского отдела Государственного издательства в Ленинграде, С. Я. Маршак привлек к сотрудничеству в отделе Д. И. Хармса и А. И. Введенского. (Отметим, что Хармс называл Маршака, наряду с Хлебниковым и Введенским, своим учителем.)
